Беспамятство

Часть третья

Глава 19

Деревенский дурачок Максимка нс знал, что жизнь должна иметь смысл, и это очень упрощало его существование. Был он невысок ростом, несколько кособок, но лидом пригож, как сказочный царевич. Главное украшение - глаза: редкостного сиреневого цвета, словно диковинные цветы, выросшие на куче хлама. Кособокий парень жил по Эмерсону, хотя и нс слыхал такой фамилии. Он чувствовал душу природы и се сродство с собственной душой, не умея, да и не испытывая потребности, обозначить свои чувства словами. Мог целый день наблюдать за облаками, причудливо меняющими форму, за трепетаньем листьев на ветру. Присев на корточки, следил за лёгким бегом мелкого ручья, освобождал руками проход воде от сучьев и мусора и смеялся, радуясь этой простой, но важной работе. Часто забывал поесть, но летом каждый вечер тёплой дождевой водой из большой железной бочки, что стояла иод водостоком, поливал огород, обращаясь к огуречной рассаде, к усиками земляники ласковым голосом, как мать разговаривала с ним во младенчестве:

Пейте, мои хорошие, растите большие и здоровенькие!

По весне гладил стволы деревьев в саду:

Вы ж мои деточки, ножки-то промокли за зиму, застыли. Вот солнышко на небе устроится повыше, землицу подсушит, почечки от счастья лопнут, пчелки прилетят, цветочки поцелуют, будем осенью яблочки твои кушать.

Природа отвечала ему взаимностью. Ни у кого в деревне нс было таких щедрых урожаев, как у Максимки. Он внимательно прислушивался к влажному шмяку плодов, падающих на другие плоды, устилавшие землю под кронами. Звук рождал в нём ощущение полноты жизни. Другое дело, что ни один самый жадный или просто рачительный хозяин не способен съесть, переработать или хотя бы собрать такую прорву фруктов. В Фиме на базаре яблоки, груши, сливы, черная смородина, вишня — прославленная владимирская вишня! — продавались вёдрами и стоили ерунду, себе дороже собирать. Вот в Москве, говорят, дают хорошую цену, но до Москвы из Филькино нс ближе, чем до луны, да еще

на столичных рынках, говорят, азербайджанская мафия командует, цены устанавливает, может и за прилавок не пустить, заломив взятку несусветную. Потому москвичи больше едят все заграничное из магазина - крупное, блестящее, без червоточинки. А поразмыслить чуток, так сразу станет ясно, что, если яблоком червь побрезговал, какая от того яблока человеку польза? Максимка с удовольствием наблюдал, как слизни и гусеницы едят падалицу - тоже живые существа, тоже кушать надо.

Странный малый. Однажды но весне все дворы скворечниками оборудовал, потом но яйцу из каждого взял и под курицу положил: говорит, скворчиха стольких нс высидит, пропадут, а я скворчат к рукам приучу. Чем кончился эксперимент — нс сказывал. А осенью бывало исчезнет на несколько дней, неизвестно где обитает. Кто-то видел в роще, кто-то на реке с удочкой: сидит с утра до вечера, не шелохнется, в воду уставится, как слепой, и рыбу подсекать забывает. Вернётся домой мокрый, грязный, с отрешёнными глазами и дрыхнет целыми сутками. Волчонка, издыхающего от голоду, из лесу принёс, спал с ним на печке в обнимку, из своей тарелки кормил.

Ближайшая соседка дурачка - Мария Спиридоновна - жаловалась товаркам:

Вырос зверюга страшенный, нс в конуре - в дому живёт, хозяина охраняет, везде за ним по пятам таскается. Я уж боюсь к забору близко подходить. Попробуй руку поднять — разорвёт в клочья. И обратно в лес не уходит, приспособился наших сук портить. А ещё Максимка, шельмец, сызмала до моей коровы бегат. Ухватит за сиську ртом и сосет. А она, дуреха, даёт ему, потому что он её нежно так гладит, как женщину.

Спиридоновну поддержала Катька Косая - это у неё такая фамилия, а глаза в порядке, хотя и нс шибко хороши.

Гладить — это он мастак. — Катька хихикнула. — Башкой слаб, а так-то охальник! В Фиму к девкам шляется. При мамке стеснялся, а теперь — вольный казак.

Катька образованная, неполную среднюю школу в Фиме окончила, оттого числится всезнайкой. Она намного моложе других баб - нс так давно шестой десяток разменяла, зато любопытная, как древняя Матвеевна. Хотя, если честно, до Матвеевны в этом деле ей далеко.

Спиридоновна пыталась склонить мнение о парне в лучшую сторону:

Все умеет. Если чего надо по-соседски — прибить али починить - с радостью, никогда не откажет, хотя и надежи на его мало. Пообещать пообещает, а выполнит ли? Это как ему в глупую башку стукнет. Но руки золотые...

Катька опять нс дала ей закончить мысль.

Ага, золотые. Меня нс раз ими за ногу хватал. Норовит повыше.

Так тебе бы спасибочки сказать, а ты жалишься. Твой-то пил, пил — не просыхал, а потом куды делся? Небось, в белой горячке где-нибудь под забором валяется, а то и концы отдал, — предположила Матвеевна, которая была не только любопытна, но и немного зловредна.

Не твоя забота, - огрызнулась Косая.

Во-во. А Максимка не пьсть, - с гордостью отметила Спиридоновна. - Ещё мальцом на поминках Платонихиного зятя бормотухи хватил, потом двое суток блевал. С тех пор в рот нс берёт. Ныне тверёзых днём с огнём нс сыскать. Совсем совесть потеряли, Бога не боятся. Правда, церкви-то у нас в деревне и раньше нс было — рылом не вышли, только в Фиме, да и та недавно отстроилась, а в советское время в ей картошку хранили.

Кто ж не помнит? — возмутилась Катька. - Ты так расписываешь, словно мы тогда и нс жили, одна ты тут всем колхозом заправляла.

Жили, жили. Да мало понимали, - отмахнулась Спиридоновна и закончила свою историю про Максимку, как ей казалось, главным штрихом к портрету:

А он и без церкви Богу ис изменяет, мамка приучила. Молится на домашнюю иконку, что Фене от родителей досталась. Долго святой образ при коммуняках но сундукам прятали, а нынче на место возвернулся - в окно видать, как парень вечером в углу горницы на коленях стоит, крестом себя осеняет.

Нс стыдно в чужие окна заглядывать? — то ли с укором, то ли с завистью спросила Матвеевна, снова встревая в разговор.

Тьфу! — сплюнула Спиридоновна. - Мы же рядом живём, окно в окно, а завссок у их на стёклах сроду нс водилось от бедности.

Она, хранительница местных традиций и баек, едва ли не самая старая жительница Филькина из тех, что еще живы, нс впервой все это рассказывала, но её всегда слушали с уважением и даже с интересом нс только потому, что событий вокруг происходило мало, а свободного времени было много. Спиридоновна но праву считалась избранницей судьбы, поскольку обладала двумя реликвиями деревни Филькино: коровой и живым мужем.

Корова была молодая, выращенная из собственного теляти, по счёту не первая, а муж - совсем плохонький, давно не годный ни к какому труду, тем более к постельному, но он смолил самокрутки из махры, и пот у него тоже был особенный - едкий, тяжёлый, оттого в избе пахло мужиком. Другие филькинские бабы ради этого фантома мужчины привечали редких проезжих, скрывающихся жуликов и алиментщиков, проходимцев, любящих пожить за чужой счёт, городских бомжей, которым требовалось перезимовать в тепле. В стране, где на каждого неженатого парня приходится по несколько девок, никому в голову не придёт осуждать случайные связи. Однако вместе с неуклонным увеличением возраста женского населения деревни Филькино зачахла и эта нечастая радость.

Что же касается мужа Спиридоновны, то диковинное заключалось не в том, что он имелся в наличии, а в том, что прожили супруги в согласии - иначе говоря, без крупных ссор и драк до крови - более полувека. Впрочем, секрета особого тут искать нс надо. Мария Спиридоновна была женщиной, широкой в кости и на голову выше Степана Порфирьевича, как она с почтением называла спутника жизни, и хоть была добра и неревнива, муж робел испытывать жену на прочность, потому на сторону нс ходил, довольствовался тем, что есть. Они вырастили всех рождённых детей, внуков и теперь доживали отпущенный срок одни, но все равно представляли собой семью, которой так пренебрегают нынешние молодые и за которую ведомое инстинктом самосохранения держится уходящее поколение.