Страница 46 из 185
Птица-Оборотень ничего не ответила.
— Он тебе нравится? — снова обратился к ней комиссар.
Птица-Оборотень молчала.
Комиссар глазами отыскал в толпе матушку и, обращаясь к ней, смущённо сказал:
— Видите, как вышло, тётушка… По мне так вообще лучше позволить им жить как муж и жена… Бессловесный Сунь совершил проступок, но не такой уж, чтоб заплатить за него жизнью…
Ни слова не говоря, матушка развернулась и стала протискиваться сквозь толпу. А потом все видели, как она шла: медленно, еле переставляя ноги, словно тащила на спине тяжеленную каменную плиту. Люди провожали её взглядами, пока вдруг не услышали, как она взвыла. Все тут же отвели глаза.
— Развяжите его! — вполголоса бросил комиссар, перед тем как повернуться и уйти.
Глава 17
Дело было в седьмой день седьмого месяца, когда на небе тайно встречаются Пастух и Ткачиха.[83] В доме царила жара, а комаров было столько, что казалось, они цепляются ногами. Матушка расстелила под гранатовым деревом циновку; мы сначала уселись на неё, а потом улеглись, слушая её рассказы вполголоса. Вечером прошёл небольшой дождь. «Это небесная Ткачиха льёт слёзы», — сказала матушка. Воздух наполнился влагой, изредка налетал прохладный ветерок. Над нами поблёскивали листья. В пристройках солдаты зажгли самодельные свечи. Комары просто одолевали, хоть матушка и пыталась отгонять их веером. В этот день все сороки в мире собирались в небесной синеве и, примкнув друг к другу клювами и хвостами, возводили мост через катящую серебряные валы реку, чтобы на нём могли встретиться Ткачиха и Пастух. Дождь и роса — их слёзы. Под тихое бормотание матушки мы с Няньди, а также сынок Сыма всматривались в усыпанное звёздами небо, выискивая именно те, о которых она говорила. Даже восьмая сестрёнка, Юйнюй, задирала голову, и глазки её сверкали ярче звёзд, увидеть которые ей было не дано. В проулке тяжёлой поступью прошли сменившиеся часовые. Из полей доносилось кваканье лягушек, а в сплетениях гиацинтовых бобов на заборе застрекотала другая ткачиха,[84] выводя свои трели. Во мраке шарахались большие птицы, мы видели их смутные силуэты и слышали шелест крыльев. Пронзительно верещали летучие мыши. С листьев звонкой капелью скатывалась вода. На руках у матушки посапывала Ша Цзаохуа. В восточной пристройке по-кошачьи взвизгивала третья сестра и в свете свечи покачивалась большая тень немого. Они уже стали мужем и женой. Их брак засвидетельствовал комиссар Цзян, и тихие покои, куда приносили подношения Птице-Оборотню, превратились теперь в покои брачные, где Линди с немым предавались своим страстям. Птица-Оборотень часто выбегала во двор полуголая, и один солдат так засмотрелся на её прелести, что немой ему чуть голову не открутил.
— Поздно уже, спать пора, — сказала матушка.
— В доме жарко, комары, можно мы здесь поспим? — заныла шестая сестра.
— Нет, — отрезала матушка. — Роса вам не на пользу. К тому же есть тут любители цветочки собирать… Вроде даже слышу их речи: один говорит, давай, мол, сорвём цветочек. А другой отвечает: «Вот вернёмся и сорвём». Это духи пауков переговариваются, они тем и занимаются, что юных девственниц совращают.
Мы улеглись на кане, но сон не шёл. Лишь восьмая сестрёнка, как ни странно, сладко уснула и даже пустила слюнку. От комаров жгли полынь, и едкий дым лез в нос. Свет из окон солдат попадал в наше окно, и можно было рассмотреть, что делается во дворе. В туалете гнила, распространяя вокруг жуткую вонь, протухшая морская рыба, которую прислала Лайди. Вообще-то она присылала много чего ценного — отрезы шёлка, мебель и антиквариат, — но всё реквизировал отряд подрывников. Еле слышно звякнула задвижка на двери.
— Кто там? — строго окликнула матушка, нащупывая в головах кана тесак для овощей. В ответ тишина. Наверное, послышалось. Матушка положила тесак обратно. На полу перед каном попыхивала красными сполохами плетёнка из полыни.
Неожиданно рядом с каном выросла чёрная тень. Матушка испуганно вскрикнула. Шестая сестра тоже. Фигура метнулась к матушке и зажала ей рот. Та вцепилась в тесак, уже готовая нанести удар, и тут раздался голос:
— Мама, это я, Лайди…
Тесак выпал из руки матушки на соломенную циновку. Старшая дочь вернулась! Сестра стояла на кане на коленях, еле сдерживая рыдания. Изумлённые, мы вглядывались в её слабо различимые во тьме черты. Местами на её лице поблёскивали какие-то кристаллики.
— Лайди… девочка моя… Это правда ты? Ты не призрак? А даже если и призрак, я не боюсь. Дай мама рассмотрит тебя хорошенько… — Матушка стала шарить в головах кана, ища спички.
Лайди остановила её.
— Не зажигай огня, мама, — тихо проговорила она.
— Лайди, дрянь бессердечная, где вас с этим Ша носило все эти годы? Сколько страданий ты принесла матери!
— В двух словах не расскажешь, мама. Скажи лучше, где моя дочь?
— Мать называется… — вздохнула матушка, передавая сестре сладко спящую Ша Цзаохуа. — Родить ещё не значит поднять, скотина и то… Из-за неё твои сестрёнки, четвёртая и седьмая…
— Придёт день, мама, я отплачу вам за всё доброе, что вы сделали для меня. И четвёртой и седьмой сестрёнкам тоже.
Тут подала голос Няньди:
— Сестра!
Лайди подняла лицо от Ша Цзаохуа:
— Шестая сестрёнка. — Она погладила её по голове. — А где Цзиньтун, Юйнюй? Цзиньтун, Юйнюй, помните хоть свою старшую?
— Если бы не отряд подрывников, — продолжала матушка, — вся семья с голоду бы уже перемёрла…
— Мама, эти Цзян и Лу негодяи последние.
— К нам они хорошо относятся, истинная правда.
— Мама, это план у них такой, они Ша Юэляну письмо прислали с требованием сдаться, а в случае отказа собираются взять нашу дочку в заложники.
— Да разве такое возможно? — охнула матушка. — Они-то пусть себе бьются, а ребёнок при чём?
— Мама, я вот и пришла, чтобы дочку спасти. Со мной десяток людей, и нам нужно уходить, чтобы Лу с Цзяном остались с носом. Как говорится, долгая ночь — множество снов, вашей дочери пора…
Она не договорила, а матушка уже вырвала у неё Ша Цзаохуа.
— Ты, Лайди, меня этими своими подходцами не проведёшь, — гневно бросила она. — Только вспомни, как ты тогда подкинула мне её, словно щенка. Я жизни не жалела, чтобы вырастить её до сего дня, а ты, на тебе, явилась на готовенькое. При чём здесь Лу с Цзяном? Выдумки всё это! Матерью себя почувствовала? С Монахом Ша накуролесилась уже?
— Мама, он теперь командир бригады императорской армии, у него под началом тысячи пеших и конных солдат.
— Да плевать мне, сколько у него пеших и конных солдат и какой он там командир! Пусть сам за ребёнком явится, и скажи ему: всех кроликов, что он на деревьях развешал, я для него сберегла.
— Мама, речь идёт о жизни и смерти тысяч людей, дело серьёзное, оставьте уже свои глупости.
— Я полжизни прожила со своими глупостями, и мне нет дела до всех этих солдат с конниками и конников с солдатами. Одно знаю: я Цзаохуа выкормила и никому отдавать не собираюсь.
Тут старшая сестра выхватила у неё ребёнка, спрыгнула с кана и рванулась к выходу.
— Да как ты смеешь, черепашье отродье! — вскричала матушка.
Ша Цзаохуа заплакала.
Соскочив с кана, матушка бросилась вдогонку.
Во дворе послышались хлопки выстрелов. На крыше дома зашуршало, кто-то с воплем скатился с неё, глухо ударившись о землю. Через проделанную в крыше дыру посыпались комки земли и пробился свет звёзд. Во дворе началась суматоха, слышались выстрелы, клацанье штыков, крики:
— Не дайте им уйти!
Прибежала дюжина подрывников со смоченными в керосине факелами, и во дворе стало светло как днём. В проулке у дома тоже раздавался гул мужских голосов.
— Вяжи голубчика, теперь не убежишь, приятель…
Появился командир отряда. Он подошёл к Лайди, которая сжалась в углу у стены, крепко обняв плачущую Ша Цзаохуа:
83
По легенде, Пастуха и Ткачиху разделила небесной рекой (Млечный Путь) богиня Сиванму, и влюблённые могут встречаться лишь раз в год, 7 июля, на мосту, который образуют слетающиеся Для этого сороки.
84
Ткачиха — народное название длинноусого зелёного кузнечика.