Страница 30 из 185
— Ну вот, уже недолго осталось, брат, — сказал Сыма Ку боец, обещавший попользовать его барсучьим жиром. — Поезд должен подойти до рассвета.
Под мостом валялось уже с десяток отрезанных балок, а на мосту ещё сверкало бело-голубое пламя.
— Сукины дети, — злобно пыхтел Сыма Ку. — Ещё легко отделаются. Ты уверен, что под тяжестью поезда мост рухнет?
— Если резать дальше, брат, боюсь, он и без поезда рухнет!
— Тогда ладно. Цзян! Эй, Цзян, слезай! — крикнул Сыма Ку. — А вы, — обратился он к остальным бойцам, — помогите эти двум славным парням спуститься и выдайте в награду по бутылке гаоляновки.
Голубые искры погасли. Цзяна и его помощника с почтением приняли и усадили в сани. Близился рассвет: ветер стих, мороз стал ещё злее и пробирал до костей. Монгольские лошадки потянули сани, осторожно ступая в полумраке. Через пару ли Сыма Ку скомандовал остановиться:
— Полночи трудились, а теперь полюбуемся представлением.
Поезд появился, когда небо чуть подёрнулось красным. Река протянулась светлой полосой, деревья на берегах отливали золотой и серебряной глазурью. Мост висел молчаливой глыбой. Сыма Ку нервно потирал руки и еле сдерживался, чтобы не выругаться. Погромыхивая, состав надвигался всё ближе. У самого моста он дал свисток, и этот звук эхом раскатился по округе. От паровоза поднимался чёрный дым, из-под колёс вырывались клубы пара, от грохота и лязга аж лёд на реке подрагивал. Бойцы напряжённо следили за приближающимся составом, лошади прижали уши к гривам. Поезд, эта, казалось бы, безудержная грубая сила, ворвался на мост, который стоял нерушимо, как скала. На какой-то миг лица Сыма Ку и его бойцов залила бледность, но в следующую секунду они уже с радостными криками прыгали по льду. Сыма Ку, несмотря на свою довольно серьёзную рану, кричал громче всех и прыгал выше всех. Огромный мост обрушился в считаные секунды, всё посыпалось вниз: шпалы, рельсы, песок и гравий, земля вместе с паровозом. Паровоз врезался в одну из опор, и она тоже рухнула. Потом раздался оглушительный грохот, и вверх на несколько десятков чжанов взлетели, купаясь в лучах солнца, куски льда, огромные камни, перекрученные металлические конструкции и разнесённые в щепки шпалы. Несколько десятков нагруженных доверху вагонов навалились друг на друга: одни упали в реку, другие сошли с рельс и опрокинулись, а потом пошли взрывы. Начались они с вагона, гружённого взрывчаткой, затем стали рваться снаряды и патроны. Лёд растрескался, и в воздух поднялись столбы воды. Вместе с водой вылетала рыба, креветки, вверх подбросило даже несколько зелёных черепах. На голову одной из лошадей упала нога в высоком ботинке: удар был такой силы, что у оглушённой лошади подкосились передние ноги, из гривы вырвало два клока волос. Колесо поезда весом, наверное, цзиней с тысячу пробило лёд, и поднятый им фонтан воды окатил всё вокруг жидким илом. От мощных взрывов у Сыма Ку заложило уши, и ему оставалось лишь наблюдать, как запряжённые в сани лошади бестолково тычутся друг в друга, словно мухи. Бойцы застыли кто стоя, кто сидя; из уха у одного из них сочилась чёрная струйка крови. Сыма Ку закричал, но не услышал собственного голоса. Бойцы тоже раскрывали рот, что-то крича, но слов было не разобрать.
Совершенно обессиленный Сыма Ку довёл-таки свой санный отряд до места, где они накануне вырезали полыньи. Мои сёстры — вторая, третья и четвёртая — опять ходили туда за водой и за рыбой, но за ночь полыньи покрылись льдом в цунь толщиной, и Чжаоди пришлось долбить лёд молотком с короткой ручкой и пешней. Когда туда добрался Сыма Ку с отрядом, лошади потянулись к воде. Но через несколько минут они затряслись всем телом, ноги у них задёргались, они рухнули на лёд и передохли: холодная вода разорвала расширившиеся до предела лёгкие.
Страшные взрывы на юго-западе в то утро ощутила каждая живая тварь в Гаоми: люди, лошади, ослы, коровы, куры, собаки, гуси, утки. Даже змеи, приняв их за весенний гром во время цзинчжэ,[53] повылезали из нор и замёрзли в полях.
На отдых Сыма Ку привёл отряд в деревню. Сыма Тин встретил их отборными ругательствами, каких во всём Китае не услышишь. Но им, оглохшим, казалось, что тот рассыпает похвалы, потому что Сыма Тин сохранял самодовольное выражение на лице, даже когда ругался. Сыма Ку окружили трое жён — каждая со своим тайным снадобьем, секрет которого передавался из поколения в поколение, — с намерением попользовать обожжённые и обмороженные места на заднице своего единственного мужчины. В результате пластырь, наложенный старшей женой, отодрала вторая, которая пришла с мазью из десятка лучших китайских лекарственных трав, а сначала ей необходимо было промыть больное место. Третья жена стёрла мазь и присыпала больные места порошком из толчёных сосновых и кипарисовых иголок и корней остролиста, смешанных с яичным белком и пеплом от крысиных усиков. Кожа без конца то смачивалась, то подсыхала, и к старым болячкам добавились новые. Дошло до того, что Сыма Ку надел ватные штаны, затянул на себе два ремня, и стоило появиться любой из жён, он тут же хватался за топорик или вытаскивал револьвер. Рану ему так и не вылечили, а вот слух вернулся.
Первое, что он услышал, была злобная ругань старшего брата:
— Из-за тебя, сучий потрох, вся деревня пострадает, вот увидишь!
Сыма Ку протянул маленькую ручку, такую же мягкую и розовую, с мясистыми пальцами и тонкой кожей, как у брата, и взял его за подбородок. Сыма Тин всегда брился чисто, и, глядя на пробивающуюся рыжеватую бородку из вьющихся волосков и на растрескавшиеся губы, Сыма Ку грустно покачал головой:
— Мы сыновья одного отца, так что, ругая меня, ты ругаешь себя. Давай, крой, коли нравится! — И убрал руку.
Разинув рот, Сыма Тин уставился на широкоплечую фигуру брата. Покачал головой, взял гонг, вышел из ворот дома, неуклюже забрался на вышку и стал вглядываться в направлении северо-запада.
Сыма Ку ещё раз съездил с отрядом к мосту, привёз кусок рельса, перекрученный как жаренный в масле хворост, ярко-красное колесо от паровоза, а также груду кусков железа и меди непонятного происхождения. Всё это он разложил на главной улице перед входом в церковь и похвалялся перед земляками своими боевыми подвигами. Он раз за разом рассказывал собравшимся зевакам, как разрушил мост и пустил под откос японский воинский эшелон, и в уголках рта у него пенилась слюна. Эта история постоянно обрастала всё новыми животрепещущими подробностями, становилась ярче и интереснее и в конце концов уже мало отличалась от «Фэн шэнь яньи».[54] Самой преданной слушательницей Сыма Ку была моя вторая сестра, Чжаоди. Сначала одна из многих собравшихся, она затем стала одним из очевидцев применения нового оружия, а потом оказалось, что она тоже принимала участие в операции по разрушению моста. Она якобы следовала за Сыма Ку с самого начала, вместе с ним забралась на опору, вместе с ним и упала оттуда. Когда Сыма Ку морщился от боли, она тоже строила гримасу, будто у них болело одно и то же место.
Матушка всегда говорила, что в семье Сыма все мужчины с прибабахом. Эта девица, что приплыла в чане, красоты редкостной, но незрячая. Да и говорила так, что ничего не разберёшь. Не то чтобы слов не понять — смысла не уяснить. В общем, если не лиса-оборотень, то уж точно душевнобольная. Ну и какое может быть у такой женщины потомство? Матушка уже поняла, что у Чжаоди на уме, и предчувствовала: скоро история с Лайди повторится. С тревогой вглядываясь в чёрные глаза дочери, матушка видела, что они горят устрашающей страстью, и поражалась, как у семнадцатилетней девушки могут быть такие пунцово-красные, бесстыдно набухшие губы. Ясное дело — молодая телушка, лишь одно в голове.
— Чжаоди, доченька, — как-то попробовала она подступиться к ней. — Ты хоть знаешь, сколько тебе годов?
Вторая сестра посмотрела на неё вызывающе:
53
Цзинчжэ — третий из 24 солнечных сезонов традиционного календаря, соответствующий времени с 5 по 20 марта, когда, по крестьянским верованиям, грозы пробуждают насекомых от спячки и становится тепло. По традиции к насекомым относят и змей.
54
«Фэн шэнь яньи» («Возвышение в ранг духов») — популярный в Китае фантастический роман XVI в.