Страница 22 из 185
— Годится, — сказал Мюррей, — уже не горячая. Давай, опускай.
Вдвоём они раздели меня. Молока у матушки было много и прекрасного качества, так что я был белокожий и пухлый. Поменялось бы у меня выражение лица с заплаканного на гневное или появилась бы на нём торжествующая усмешка, выросли бы у меня на спине крылья — и я стал бы ангелочком, а эти пухлые младенцы на стенах были бы мне братья. Матушка опустила меня в купель, и я тут же перестал плакать: в тёплой воде было приятно. Сидя в купели, я шлёпал ручками по воде и радостно гулил. Мюррей вынул из воды своё бронзовое распятие и прижал к моей макушке:
— С сего момента ты есть один из возлюбленных сынов Божиих. Аллилуйя! — Он отжал мочалку у меня над головой.
— Аллилуйя, — повторила матушка, — аллилуйя.
На голову мне лилась святая вода, и я радостно смеялся.
Сияющая матушка опустила в купель восьмую сестрёнку и, взяв мочалку, стала нежно тереть наши тельца, а пастор Мюррей в это время черпал ковшиком воду и поливал нам головы. С каждым новым потоком звучал мой звонкий смех, сестрёнка судорожно всхлипывала, а я хватал её, мою смуглую и тощую двойняшку, руками.
— У них у обоих имён нет, — сказала матушка. — Дал бы ты им имена, что ли.
Мюррей отложил ковшик:
— Это дело серьёзное, нужно поразмыслить хорошенько.
— Свекровь говорила, что если рожу мальчика, нужно назвать его Шангуань Гоур — Щенок. Мол, с таким скромным именем его легче вырастить.
— Нехорошо, нехорошо, — покачал головой Мюррей. — Какие ещё щенки и котята, это супротив заповедованного Господом. Да и Конфуций не так учил, он говорил: «Если имена неправильны, то слова не несут истины».[37]
— Я тут придумала одно, а ты уж гляди — подойдёт или нет. Может, назвать его Шангуань Амэнь?[38]
— Совсем никуда не годится, — хмыкнул Мюррей. — Давай-ка ты помолчи, а я поразмыслю.
Он встал и, сцепив руки за спиной, принялся расхаживать по церкви среди царившей в ней разрухи. Казалось, он места себе не находит, и можно было представить, какой поток мыслей проносился у него в голове, сколько вертелось на языке имён и символов — древних и современных, китайских и иностранных, небесных и земных. Посмотрев на него, матушка улыбнулась мне:
— Глянь на своего крёстного. Думаешь, он имя тебе ищет? Больше похоже, что готовится вместо кого-то объявить о смерти. Что называется, сваха говорит — будто майна трещит, о смерти даже и то на бегу скажет. — Она набрала воды в оставленный пастором ковшик и, мурлыкая что-то себе под нос, стала поливать нам головы.
— Есть! — повернувшись к нам, вскричал Мюррей, после того как уже в двадцать девятый раз прошёлся к крепко запертой главной двери храма.
— И что же ты придумал? — нетерпеливо воскликнула матушка.
Мюррей уже собрался было ответить, но тут в дверь громко забарабанили. С улицы доносился гул голосов, дверь сотрясалась, кто-то громко разговаривал. Охваченная страхом, матушка встала, всё ещё с ковшиком в руке. Мюррей прильнул к трещине в двери. Мы тогда понятия не имели, что он там увидел, но заметили, как он побагровел — то ли от гнева, то ли от волнения.
— Быстро уходи, — велел он матушке. — Через двор.
Матушка нагнулась, чтобы взять меня на руки, а перед этим, конечно, отшвырнула ковшик, который с кваканьем запрыгал по полу, как самец лягушки в брачный сезон. Оставшаяся в купели сестрёнка заплакала. В этот момент деревянный засов, треснув пополам, отлетел на пол. Створки дверей с грохотом распахнулись, и в церковь ввалился бритоголовый детина из отряда стрелков. Он ударился головой в грудь Мюррея, и пастора отбросило почти до самой стены. Прямо над ним парила стайка голопузых ангелочков. Когда засов грохнулся на пол, я выскользнул из рук матушки и тяжело шлёпнулся обратно в купель, подняв фонтан брызг и чуть не задавив восьмую сестрёнку.
В церковь вломились ещё четверо стрелков. Они огляделись, и их боевой пыл явно поубавился. Тот, что чуть не размазал пастора Мюррея по стене, почесал голову:
— Надо же, а здесь кто-то есть. — Он обвёл взглядом остальных. — Вроде говорили, церковь давно заброшена. Откуда же здесь люди?
Держась за грудь, к стрелкам подошёл Мюррей. Вид у него был солидный, и на лицах стрелков отразились страх и неловкость. Заговори с ними Мюррей на иностранном языке да ещё с отчаянной жестикуляцией, они, возможно, убрались бы вон. Даже если бы он стал говорить по-китайски с сильным иностранным акцентом, они не позволили бы себе никаких вольностей. Но бедный Мюррей обратился к ним на чистейшем диалекте дунбэйского Гаоми:
— Что вам угодно, братья? — И склонился в поклоне.
Под мой рёв — восьмая сестрёнка уже не плакала — стрелки разразились хохотом. Они разглядывали Мюррея с головы до ног, словно потешную обезьяну, а один, с перекошенным ртом, потрогал скрюченным пальцем волоски, торчавшие из ушей пастора.
— Обезьяна, — заржал он, — настоящая обезьяна!
— Гляди-ка, эта обезьяна ещё и смазливую бабёнку здесь прячет!
— Я протестую! — воскликнул Мюррей. — Протестую! Я иностранец!
— Иностранец, слыхали? — обернулся к приятелям косоротый. — Чтоб иностранец говорил на чистейшем дунбэйском?! По мне так ты помесь человека с обезьяной. Заводи ослов, братва!
Схватив в охапку нас с сестрёнкой, матушка подошла к пастору и потянула его за руку:
— Пойдём, не зли их.
Мюррей вырвал руку и, бросившись к чёрным ослам, стал с силой выталкивать их из церкви. Те скалили зубы, как собаки, и громко кричали.
— А ну прочь! — заорал один из стрелков, оттолкнув пастора в сторону.
— Храм — место святое, это чистая земля Господа, как можно держать здесь скотину! — не уступал Мюррей.
— Фальшивый заморский дьявол! — выругался один из бойцов отряда, белолицый, с багровыми губами. — Моя бабуля говорила, что этот человек, — он указал на свисавшего жужубового Иисуса, — родился в конюшне. А осёл — близкий родственник лошади. Так что ваш бог перед лошадьми в долгу, а значит, и перед ослами. Если можно рожать в конюшне, так почему бы не держать в церкви ослов?
Он был явно доволен сказанным и со злорадной ухмылкой уставился на Мюррея.
Тот перекрестился и запричитал:
— Господи, накажи этих лихих людей, да поразит их молния, да искусают гады ядовитые, да разорвут снаряды японские…
— Ах ты пёс, предатель! — рявкнул косоротый и ударил Мюррея по лицу. Целился он по губам, а попал по орлиному носу пастора, и на грудь сразу закапала кровь. Жалобно взвизгнув, Мюррей воздел руки к распятию и громко воззвал:
— Господи, всемогущий Господи…
Солдаты сначала задрали головы на жужубового Иисуса, которого, как и скамьи, покрывал толстый слой пыли и птичьего помёта, потом глянули на окровавленное лицо пастора. В конце концов их взгляды стали шарить по телу матушки, оставляя липкие следы, словно по ней проползла стая улиток. Тот, кто был осведомлён о месте рождения Иисуса, высунул кончик языка, похожий на ногу моллюска, и облизал свои багровые губы.
А все двадцать восемь чёрных ослов тем временем уже разбрелись по церкви. Они бродили вокруг, справляли нужду, чесали бока о стены и грызли с них извёстку.
— Боже! — простонал Мюррей, но его бог не внял этим мольбам.
Бойцы вырвали из рук матушки меня и сестрёнку и швырнули к ослам. Матушка волчицей рванулась к нам, но ей преградили дорогу окружившие её солдаты. Косоротый первым лапнул её за грудь. Багровые губы аж вывернулись наизнанку, когда он завладел моими белыми голубками, моими тыквочками. Матушка с воплем вцепилась ему в лицо. Багровые губы скривились в зверской ухмылке, и тут с матушки начали сдирать одежду.
То, что произошло потом, я пронесу как тайную боль через всю жизнь: во дворе нашего дома Ша Юэлян обхаживал старшую сестру, Гоу Сань со своей шайкой налаживал постель в восточной пристройке, а пятеро «мушкетёров» — все они были назначены присматривать за ослами — повалили матушку на пол. Мы с сестрёнкой ревмя ревели среди ослов. Подскочивший Мюррей схватил половинку засова и с силой опустил на голову одному из солдат. Другой тут же наставил на Мюррея мушкет. Прогремел выстрел, дробины вонзились в ноги пастора, брызнула кровь. Засов выскользнул у него из руки, он медленно опустился на колени и, глядя на загаженного птицами Иисуса, что-то тихо забормотал. Слова давно забытого шведского языка вылетали у него изо рта стайками бабочек. Солдаты по очереди терзали матушку. Чёрные ослы один за другим обнюхивали нас с сестрой. Их крики эхом отскакивали от стен и через купол храма улетали в мрачные небеса. На лице Иисуса жемчужинками выступил пот.
37
Конфуций. Лунь юй, 13:3.
38
Амэнь — так звучит «аминь» на китайском.