Страница 21 из 185
— Пусти, ослина этакий, ребёнок плачет, — выдохнула матушка.
— Ишь, паршивец маленький, — раздражённо бросил Мюррей.
Матушка схватила меня на руки и стала суетливо качать.
— Золотце моё, сыночек, — приговаривала она, будто извиняясь. — До чего я довела мою родную кровиночку… — С этими словами она сунула мне под нос своих белых голубков. Я торопливо и яростно заграбастал одного и запихнул в рот. Рот у меня не маленький, но мне бы ещё побольше. Хотелось, как гадюке, проглотить этого белого голубка — ведь он только мой! — чтобы никто больше на него не покушался.
— Не спеши, сыночек мой дорогой, — приговаривала матушка, тихонько похлопывая меня по попке. Голубок был у меня во рту, а другого — маленького кролика с красными глазками, — я зажал в руках и тискал за ухо, чувствуя, как часто бьётся его сердце.
— Вот ведь ублюдок маленький, — вздохнул Мюррей.
— Не смей называть его ублюдком!
— А кто же он ещё?
— Хочу попросить тебя окрестить его и дать имя. Сегодня как раз сто дней, как он родился.
— Окрестить? — переспросил Мюррей, уверенно растягивая лапшу, — он явно набил в этом руку. — Я уж и забыл, как крестят. Я тебе лапшу делаю, как научила меня та мусульманка.
— И далеко ли зашли ваши хорошие отношения?
— Да ничего такого, никакой «переплетённой лозы», всё чисто и безгрешно.
— Ну да, так я тебе и поверила!
Мюррей рассмеялся, разминая и растягивая мягкое тесто и шлёпая его на разделочную доску.
— Расскажи, расскажи! — не отставала матушка.
Тесто снова шлёпнулось на доску, потом он опять стал тянуть его — то будто натягивая лук, то словно вытаскивая змею из норы. Даже матушка дивилась, глядя на него: как у этих больших, грубых рук иностранца могут получаться такие чисто китайские движения, требующие навыка и ловкости.
— Может, никакой я и не швед, — сказал он, — и всё, что было в прошлом, лишь сон. Как считаешь?
Матушка холодно усмехнулась:
— Я спросила о твоих делах с той темноглазой, ты в сторону-то не уходи.
Мюррей растягивал обеими руками тесто, словно играя в детскую игру; потом стал покачивать его, то натягивая, то отпуская, и когда он отпускал уже тонкую, как травинка, полоску теста, она тут же скручивалась в узел, а стоило ему потрясти её, она становилась раскидистой, как лошадиный хвост.
— Если эта женщина умеет так лапшу растягивать, то хозяйка, видать, неплохая, — похвалила матушка ловкость Мюррея.
— Ладно, мамаша, хватит фантазировать, разжигай огонь, сварю тебе лапши на ужин.
— А после ужина?
— После ужина окрестим маленького ублюдка и дадим ему имя.
— Маленькие ублюдки — это те, кого ты с мусульманкой настрогал, — с притворной обидой парировала матушка.
Когда звучали эти её слова, Ша Юэлян поднимал чарку вина, чтобы чокнуться с Сыма Тином. За вином они сошлись на следующем: все ослы отряда стрелков разместятся на постой и кормёжку в церкви; бойцы отряда будут квартировать по крестьянским дворам; местоположение штаба Ша Юэлян после застолья выберет сам.
Когда под охраной четырёх бойцов Ша Юэлян вслед за Яо Сы вошёл в наш двор, он тут же заприметил мою старшую сестру Лайди. Она стояла у чана с водой и расчёсывала волосы, глядя на отражение белых облаков, неторопливо плывущих в синеве небес. После относительно спокойного лета, когда хватало еды и одежды, сестра разительно переменилась: высокая грудь, тонкая гибкая талия, округлившийся зад, а прежде сухие чёрные волосы теперь маслянисто блестели. За какую-то сотню дней она сбросила блёклую, пожелтевшую кожу девочки-подростка и превратилась в привлекательную, как красавица бабочка, девушку. Белая переносица с горбинкой, как у матушки. Пышной грудью и широкими бёдрами она тоже пошла в мать.
С прядью чёрных волос в руке и с деревянным гребнем у чана с водой стояла застенчивая девушка, «встревоженный дикий гусь»,[36] и в глазах её светилась грусть. Увидев её, Ша Юэлян просто обомлел.
— Штаб отряда стрелков «Чёрный осёл» будет здесь, — решительно заявил он.
— Шангуань Лайди, мать твоя где? — обратился к сестре Яо Сы.
Она не успела ответить, а Ша Юэлян махнул Яо Сы, чтобы тот помолчал. Подойдя к чану, он посмотрел на сестру, а та взглянула на него.
— Не забыла меня ещё, сестрёнка?
Лайди кивнула, и на щеках у неё вспыхнули два красных облачка. Она развернулась и убежала в дом.
После пятого числа пятого месяца сёстры перебрались в комнату, которую раньше занимали урождённая Люй и Шангуань Фулу. Помещение в восточной пристройке, где ютились все семеро, переделали под амбар, и там сейчас хранилась пшеница. Войдя в дом вслед за Лайди, Ша Юэлян увидел спящих на кане моих шестерых сестёр.
— Не бойся, — дружески улыбнулся он. — Мы — бойцы антияпонского сопротивления, простому народу зла не чиним. Ты видела, как мы сражались. Это была героическая битва и трагическая тоже, сражались мы яростно, покрыв себя славой на все времена, и настанет день, когда о нас напишут оперы и будут играть их на сцене.
Старшая сестра стояла, опустив голову и теребя прядь волос. Она вспомнила тот необычный день, когда стоящий сейчас перед ней человек кусок за куском сдирал с себя превратившуюся в лохмотья одежду.
— Сестрёнка… Нет, барышня! Нас свела сама судьба! — с глубоким чувством произнёс он и вышел во двор.
Сестра последовала за ним до порога и наблюдала, как он сначала зашёл в восточную пристройку, а потом в западную. В западной его испугали сверкавшие зелёным светом глаза урождённой Люй, и он попятился оттуда, зажав нос рукой. Потом скомандовал бойцам:
— Расчистите место и устройте мне постель!
Опершись на косяк, сестра не сводила глаз с этого худого, кособокого, смуглого мужчины, напоминающего поражённую молнией софору.
— А отец твой где? — спросил он, обращаясь к Лайди.
Вперёд услужливо выскочил притаившийся за углом Яо Сы:
— Её отца убили пятого числа пятого месяца японские черти, то бишь императорская армия. В этот же день погиб и её дед Шангуань Фулу.
— Какая ещё «императорская армия»? Черти, мелкие черти японские! — взревел Ша Юэлян и, яростно выругавшись, топнул пару раз ногами, чтобы показать, как он ненавидит японцев. — Барышня, твоя ненависть — наша ненависть, она глубока, как море крови, и мы непременно отомстим! Кто сейчас у вас в семье главный?
— Шангуань Лу, — ответил за неё Яо Сы.
В это время в церкви крестили меня и восьмую сестрёнку. Задняя дверь пасторского дома вела прямо в храм, где на стенах висели выцветшие от времени картины с голенькими младенцами, пухленькими, как клубни красного батата, и крылатыми. Позже я узнал, что их называют ангелочками. В дальнем углу храма над сложенным из кирпичей возвышением висела фигура человека, вырезанная из тяжёлого и твёрдого жужуба. То ли резчику не хватило мастерства, то ли дерево оказалось слишком твёрдое, но человек этот и на человека-то не походил. Потом мне сказали, что это Иисус Христос, необыкновенный герой, великий праведник. Тут и там стояло с десяток скамей, покрытых толстым слоем пыли и птичьего помёта.
Матушка вошла в храм со мной и сестрёнкой на руках и спугнула стайку воробьёв, которые отлетели к окну и ударились о стекло. Главная дверь церкви выходила прямо на улицу, и через щели матушка увидела разгуливающих там чёрных ослов.
Мюррей нёс большую деревянную купель. Она была наполовину наполнена горячей водой, в ней плавала мочалка. От купели шёл пар, глаза согнувшегося под её тяжестью пастора превратились в узкие щёлочки, шея напряглась, и он еле переставлял ноги. Один раз даже чуть не свалился, и водой ему обдало лицо. Пастор с трудом доплёлся до возвышения и поставил там купель.
Подошла матушка со мной на руках. Мюррей принял меня и стал опускать в воду. Но как только горячая вода коснулась кончиков пальцев, я тут же поджал ноги, и под сводами храма эхом раскатились мои вопли. Птенцы ласточки из большого гнезда на балке, вытянув шеи, разглядывали меня тёмными глазками, а в это время в разбитое окно впорхнули их родители с пищей в клювах. Мюррей вернул меня матушке, встал на колени и стал помешивать своей ручищей воду в купели. За нами с состраданием наблюдал жужубовый Иисус. Ангелочки со стен гонялись за воробьями — с поперечной балки на опорную, с восточной стены на западную, по деревянной лестнице, поднимающейся спиралью на разрушенную колокольню, а оттуда назад, на стены, чтобы передохнуть. На блестящих попках у них даже выступили капельки пота. Вода в купели ходила по кругу, завихряясь воронкой посередине.
36
Традиционный образ девичьей красоты; строка из стихотворения Цао Чжи (192–232).