Страница 138 из 140
— Бегут! Богдан, они бегут, собаки! — закричал Кирба.
Впереди его лежал убитый японский офицер с шашкой в закоченевших руках. Кирба выхватил шашку и, подняв ее над головой, как это делали белогвардейские кавалеристы, побежал дальше.
Вдруг неистово залаял замолкший пулемет. Кирба на всем бегу встал, как вкопанный, будто уткнулся в невидимую стену, потом сделал шаг назад, опустил шашку и упал на спину. Богдан подбежал к нему, приподнял голову.
— Кирба! Кирба! Что с тобой? Ну, отвечай! — бормотал он, тормоша обмякшее тело друга.
Кирба смотрел широко открытыми глазами на зимнее серое небо, на тусклое желтое солнце, и серое небо, и солнце вместились в его остекленевших глазах.
— Кирба! Скажи слово, одно слово.
Но Кирба молчал. Богдан приложил ухо к груди друга, но не услышал биения сердца: снаряды густо рвались правее. Богдан опять приподнял голову Кирбы.
— Ты жив, Кирба, ты жив, ты не мог так умереть, ты должен жениться, тебя ждет самая хорошая девушка на свете. Слышишь? Кирба? Тебя ждут книги, ты должен учиться, Кирба!
Богдан плакал. Он не слышал больше ни взрывов снарядов, ни выстрелов, он тормошил друга, пытался привести а чувство.
— Ты не должен умереть! Слышишь? Нет, не должен! Харапай тут рядом, ты не должен умереть! Кирба! Кирба!
Богдан взвалил друга на спину и пошел навстречу наступавшим партизанам.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
— Полковник, вы находитесь в безвыходном положении, сопротивление бесполезно, — как можно спокойнее сказал Глотов. — Николаевск в наших руках, вся Сибирь освобождена, адмирал Колчак расстрелян, на днях Хабаровск будет в наших руках.
— Мы вам не верим, — глухо ответил полковник Виц.
— Хорошо, доказательство будет на днях жерлом направлено в вашу крепость.
— Вы не угрожайте, угрозы ваши мы слышим уже больше месяца. Мы можем продержаться до лета.
— Надеясь на что?
Полковник опять замолчал.
— На бога и на себя, — ответил он после паузы.
— Не говорите чепуху, полковник! Последний раз я предупреждаю вас, если не сдадитесь, пощады не ждите.
Павел Григорьевич повесил трубку и обернулся к окружавшим его партизанам. Партизаны молчали. Глотов сел на табурет, побарабанил пальцами по столу.
Пиапон стоял у окна и любовался открывавшимся видом бухты Де-Кастри, с живописными черными островами, высокими берегами. Он видел и маяк, где засел полковник Виц. Каждый раз, когда он находился на карауле под маяком в каких-нибудь пяти-десяти метрах от каменного дома, где ютился отряд полковника, он пытался представить, что в это время делает полковник и его офицеры, о чем они думают. Больше месяца сидят они в этой каменной норе, и больше полмесяца ни один человек не высунет носа на улицу.
В первые дни осады партизаны караулили возле дома только по ночам, Калпе с чолчинцем Бимби тогда убили двух белогвардейцев, осмелившихся выйти на улицу. Тогда-то и поняли белогвардейцы, что нанайские охотники и кромешной ночью стреляют без промаха. С тех пор ни один человек по показывался на дворе осажденного дома.
С наступлением марта погода несколько улучшилась, смягчились морозы, больше стало солнечных дней, и партизаны стали караулить днем. Они натянули в ста метрах от дома охотничью палатку, поставили жестяной камин, который обогревал озябших караульных.
В первые дни Пиапон удивлялся смиренностью солдат и офицеров полковника Вица, он удивлялся, почему те не пытаются сбежать с маяка, ведь партизаны караулят их только с одной стороны, у перешейка, они могут сбежать через устье бухты в тайгу, в Николаевск, могут перейти Татарский пролив и оказаться на Сахалине. Почему же они не пытаются бежать? Но вечно же они собираются сидеть в этой каменной норе?
Однажды, в безветренный день, Пиапон обошел на лыжах полуостров и понял, что сдерживало белых: маяк стоял на высокой скале, отвесно спускавшейся к воде. Но острые глаза Пиапона приметили на скалах щели, выступы, по которым можно было бы с большим риском спуститься на берег.
«Я бы рискнул», — подумал Пиапон, возвращаясь в Круглое. Когда он поделился своими мыслями с Глотовым, Павел Григорьевич сказал:
— Не скалы их сдерживают, Пиапон, их сдерживает неуверенность. Куда они сбегут? В Николаевск? Полковник знает, что город окружен партизанами. На Сахалин? На Сахалине тоже партизаны. Куда ему бежать? Некуда. Полковник это все хорошо понимает.
«Тайга большая, я бы сбежал в тайгу, — подумал Пиапон. — А они, безмозглые, только о городах думают».
А Токто совсем сник от безделья, помрачнел, стал неразговорчив, сердит. Он скучал по внукам и каждое утро принимался рассказывать товарищам о своем сне.
— Это войной называется? — спрашивал он Пиапона. — Лучше бы я дома сидел, умирал от безделья, чем так воевать. В моей фанзе много мышей, лучше бы я сидел с палкой в руке у их норы и ожидал, когда они выглянут, это интереснее, чем караулить этого полковника. Что за человек этот полковник? Он мужчина или женщина? Если мужчина, то он должен воевать. Мы пришли с ним воевать, и он обязан воевать.
Токто оживлялся только тогда, когда приезжали ульчи с Амура, они привозили на нартах продовольствие партизанам. Токто с первого же дня познакомился с ними, и с каждым их приездом он все больше знал о них самих, об их семьях. Он садился с ними пить чай и расспрашивал о новостях на Амуре, о партизанах, которые воевали в низовьях. Потом они долго говорили о тайге, о нынешней жестокой зиме и об охоте. После ухода ульчей Токто опять замолкал. Однажды он сказал своему новому другу Понгсе:
— Мне все равно как умереть, я пойду к этому полковнику и подожгу его дом.
Встревоженный Понгса рассказал Павлу Григорьевичу о настроении друга. Глотов близко к сердцу принял тревогу Понгсы и тут же поговорил с Токто.
— Токто, партизаны наши давно не ели свежего мяса, — сказал он. — Все говорят, что хотят свежатины. Я прошу тебя, добудь для отряда мясо. Здесь должны быть какие-нибудь звери.
У Токто загорелись глаза, он улыбнулся и, не говоря ни слова, засобирался.
— Возьми с собой Понгсу и без мяса не возвращайся, — добавил Глотов.
В этот же день Токто с Понгсой ушли в тайгу и на следующую ночь возвратились в Круглое. Они убили четырех северных оленей. По этому случаю все партизаны, не находившиеся в карауле, поднялись, стали поздравлять Токто с Понгсой с удачей и тут же в середине ночи затопили печь и начали варить мясо.
Токто вернулся из тайги совершенно обновленный, посвежевший и говорил Глотову, что тот вылечил его от тяжелого недуга, что теперь он вновь стал человеком здоровым и крепким. Но не прошло и пяти дней, как Токто опять заскучал.
— Теперь я думаю о своих внуках, — заявил он Глотову.
Токто хотел поговорить с командиром, рассказать ему о своей несчастливой жизни, но он не знал русского языка, а у Глотова был недостаточный запас нанайских слов, чтобы он понял исповедь Токто. Им на помощь пришел Пиапон.
— У меня, Кунгас, сердце сильно ноет, — рассказывал Токто. — Меня знают как охотника, многие завидуют моей удаче, а я отдал бы свою удачливость, сменил бы на их счастье в домашней жизни. Кунгас, у меня было много детей, но ни один не стал мне кашеваром, ни за одну дочь я не выпил водки на свадьбе, все они умерли и унесли с собой в могилу по кусочку мое сердце. Я победил хозяев тайги, рек, ключей, я бросил вызов Солнцу и эндури, но я не мог одолеть злого духа — Голого черепа, который уносит моих детей. Теперь у меня дома два внука, я о них всегда думаю, когда в белых стреляю, и тогда думаю. Я очень беспокоюсь о них. Скажи, Кунгас, нельзя ли как-нибудь узнать о здоровье моих внуков? Если бы я сейчас узнал о них, и если они живы, здоровы, то я совсем окреп бы душой и сердцем.
— Я бы тебе помог, Токто, — ответил Глотов. — Но как это сделать — ума не приложу. Если бы ты жил недалеко от Малмыжа…
— Джуен — это разве далеко от Малмыжа? — удивился Токто.
— Не близко, километров сорок с лишним будет. Если бы Джуен был рядом с Малмыжем, можно было бы попросить телеграфиста узнать о здоровье твоих внуков и сообщить нам. Но Джуен далеко находится, да не найдешь человека, который сходил бы туда, узнал о твоих внуках и сообщил телеграфисту. Тяжелую задачу ты задал, на нее я пока не нахожу ответа.