Страница 98 из 176
Во время этих ежедневных докладов Верховному главнокомандующему, пишет Штеменко, «фронты, армии, танковые и военизированные корпуса назывались по фамилиям командующих и командиров, дивизии – по номерам. Так было установлено Сталиным. Потом мы все привыкли к этому, и в Генштабе придерживались такой же системы».
Такой порядок установился не только потому, что, обладая феноменальной памятью, Сталин точно знал по фамилиям всех командующих фронтами, армиями и корпусами, знал он и фамилии многих командиров дивизий. Это было своеобразным актом уважения и выражение признания конкретным людям, выполнявшим свой долг перед страной и народом.
Сталин не просто получал информацию о состоянии боевой обстановки – он руководил ею и не допускал неясных ситуаций. «Идти на доклад, – свидетельствовал Жуков, – в Ставку к Сталину, скажем, с картами, на которых были хоть какие-то «белые пятна», сообщать ему ориентировочные данные, а тем более преувеличенные данные – было невозможно. И.В. Сталин не терпел ответов наугад, требовал исчерпывающей полноты и ясности. У него было какое-то особое чутье на слабые места в докладах и документах, он тут же их обнаруживал и строго взыскивал с виновных за нечеткую информацию.
Обладая цепкой памятью, он хорошо помнил сказанное, не упускал случая резко отчитать за забытое. Поэтому штабные документы мы старались готовить со всей тщательностью, на какую были способны в те дни». Маршал артиллерии Н.Д. Яковлев пишет: «Сталин не терпел, когда от него утаивали истинное положение дел».
Эти многочисленные свидетельства характеризуют деловой стиль работы Верховного главнокомандующего. Главный маршал авиации А.Е. Голованов рассказывал: «Сталин всегда обращал внимание на существо дела и мало реагировал на форму изложения… Работать с ним было непросто. Обладая сам широкими познаниями, он не терпел общих докладов и общих формулировок. Ответы должны были быть конкретными, предельно короткими и ясными. Если человек говорил долго, попусту, Сталин сразу указывал на незнание вопроса. Мог сразу сказать товарищу о его неспособности, но я не помню, чтобы он кого-нибудь оскорбил или унизил. Он констатировал факт.
Способность говорить прямо в глаза и хорошее и плохое, то, что он думает о человеке, была отличительной чертой Сталина. Длительное время работали с ним те, кто безупречно знал свое дело, умел его организовать и руководить. Способных и умных людей он уважал, порой не обращая внимания на серьезные недостатки в личных качествах человека. Изучив человека, убедившись в его знаниях и способностях, он доверял ему, я бы сказал, безгранично. Но не дай Бог… чтобы этот человек проявил себя где-то с плохой стороны. Сталин таких вещей не прощал никому» [81] .
Да, он не терпел болтунов. О людях, не державших слово, он говорил с презрением, считая, что они не имеют лица. «Каждый также знал, – пишет В. Аллилуев, – что ответит сполна, несмотря ни на какие заслуги, если он мог что-то сделать, но не сделал. Всяческие отговорки… для Сталина не имели никакого значения. Если же человек в чем-то ошибся, но сам пришел и сказал прямо обо всем – как бы тяжелы ни были последствия ошибки, никогда за этим не следовало наказание…»
Эффективность деятельности Сталина во многом зависела от подбора людей, назначаемых на важнейшие посты управления как в армии, так в государстве и промышленности. Не все сталинские «назначенцы» оправдывали его доверие. Так, в ноябре 1941 года за «самовольные решения» и сдачу Ростова и Керчи был лишен маршальского жезла, всех наград и исключен из партии Кулик, уличенный также в «пьянстве», «развратном образе жизни» и «расхищении государственной собственности».
В приказе Верховного главнокомандующего от 2 марта 1942 года говорилось: «Предупреждаю, что впредь будут приниматься более решительные меры в отношении тех командиров и начальников, невзирая на лица и заслуги в прошлом, которые не выполняют приказов командования, проявляют трусость, деморализуют войска своими пораженческими настроениями и, будучи запуганными немцами, сеют панику и подрывают веру в нашу победу над немецкими захватчиками».
Вместе с тем он проявлял заинтересованное уважение и заботу по отношению к людям ответственным. «Он заботился о них, об их семьях, хотя никогда об этом не говорил и этого не подчеркивал. Сам работая круглыми сутками, он требовал работы и от других. Кто выдерживал, тот работал. Кто не выдерживал – уходил…»
Однако не сразу и не все, даже удержавшиеся на высоких постах руководители того времени отвечали необходимым требованиям. Сталин трезво осознавал ту цену, какую стоила война. Упреки военных мемуаристов, появившиеся в 60-е годы, что порой им не хватало войск и вооружения, – лишь стремление переложить вину за свои просчеты на чужие плечи. Война стоила большой крови, и некоторые «писатели» эту кровь стали смешивать с грязью. Огульные обвинения в якобы повсеместной «необученности» и неподготовленности советских солдат из набора тех же мелких пакостей.
Конечно, в период войны были ситуации, когда в бой вынужденно бросались наскоро сформированные подразделения и необученные бойцы. Сталин был категорическим противником подобной, пусть даже и вынужденной меры. Так, 27 мая 1942 года, в 21 час 50 минут, он телеграфирует Тимошенко, Хрущеву, Баграмяну: «За последние 4 дня Ставка получает от вас все новые и новые заявки по вооружению, по подаче новых дивизий и танковых соединений из резерва Ставки.
Имейте в виду, что у Ставки нет готовых к бою новых дивизий, что эти дивизии сырые, необученные и бросать их теперь на фронт – значит доставлять врагу легкую победу.
Имейте в виду, что наши ресурсы по вооружению ограничены, и учтите, что кроме вашего фронта есть еще у нас другие фронты.
Не пора ли вам научиться воевать малой кровью, как это делают немцы ? Воевать не числом, а умением. Если вы не научитесь получше управлять войсками, вам не хватит всего вооружения, производимого во всей стране .
Учтите все это, если вы хотите когда-либо научиться побеждать врага, а не доставлять ему легкую победу. В противном случае вооружение , получаемое вами от Ставки, будет переходить в руки врага, как это происходит теперь ».
Сталин прекрасно осознавал возможности государства в подготовке резервов, как и то, что подобные хрущевским иждивенческие настроения и бахвальство не были в армии редкостью. Такой «болезнью» страдали многие от солдат до маршалов, и он боролся с этой тенденцией. Штеменко сетует, что «бичом в работе Генштаба» было стремление командиров действующих соединений преуменьшить размеры поражений и преувеличить свои успехи.
При обнаружении искажения фактов следовали жесткие взыскания: так, «был снят с должности начальник штаба 1-го Украинского фронта за то, что не донес в Генштаб о захвате противником одного важного населенного пункта в надежде, что его удастся вернуть».
Человек неординарный, государственный деятель, политик, обладавший великолепной способностью понимать особенности психологии людей и вынужденный порой из-за недостатка талантливых использовать заурядности, Сталин все же совершенно не терпел лжи. Он не прощал этого порока. Он лучше, чем кто-либо иной, знал, что даже маленькая ложь может повлечь за собой серьезные последствия.
«Как-то в одном из итоговых донесений за день, – рассказывает Штеменко, – полученных с Воронежского фронта, было написано, что в результате успешной контратаки наших войск захвачено 100 орудий противника. Это донесение было принято по телеграфу начальником направления, перепечатано на машинке, заверено и, как положено, сразу направлено в Ставку. Утром И.В. Сталин по телефону спросил меня: «Захвачены ли вместе с орудиями снаряды?»
Я не знал. Он сказал: «Поинтересуйтесь и доложите». Срочно связался с начальником штаба фронта. Он тоже не знал и обещал немедленно выяснить и позвонить. А время шло. Через два часа Верховный главнокомандующий позвонил снова и добавил: «Если есть снаряды, то можно из захваченных фронтом орудий сформировать чуть ли не двадцать батарей. Так или нет?» Подтверждаю, что так. А он спрашивает: «Ну не удалось выяснить, сколько снарядов?» «Пока нет», – отвечаю. Он бросил трубку.