Страница 57 из 176
Однако главную ударную силу 10-й армии составлял 6-й механизированный корпус. В его составе были 1021 танк, 229 бронеавтомобилей, в том числе 127 тяжелых пушечных БА-10, 163 миномета, 76 гаубиц калибром 122—152, 24 полевых, 36 противотанковых и 36 зенитных пушек.
Еще одной особенностью 6-го мехкорпуса являлось то, что он имел 352 новейших танка: 114 КВ и 238 Т-34. Уже одно это делало его сильнее всех бронетанковых войск Германии. Но в составе 10-й армии был еще и 13-й механизированный корпус. Он имел 294 танка, 34 бронеавтомобиля, 144 орудия и 148 минометов.
Расположившись на вершине Белостокского выступа, 10-я армия имела на правом фланге 3-ю армию генерал-лейтенанта В.И. Кузнецова, а слева – 13-ю армию генерал-лейтенанта П.М. Филатова и 4-ю К.А. Коробова. По этим фланговым соединениям и пришелся удар 3-й армии Гота и 4-й армии Гудериана, которые, обойдя мощнейшую 10-ю армию, замкнули кольцо за ее спиной.
Но в районе Минска у Павлова стояла еще 22-я армия под командованием генерал-лейтенанта Ф.А. Ершакова. В ее составе было 4 стрелковые дивизии, 2 танковых дивизии, 2 механизированных дивизии. Всего на начало войны Западный фронт имел 44 дивизии. В их числе: 24 стрелковых, 12 танковых, 6 механизированных, 2 кавалерийских и 8 авиадивизий.
Конечно, нелепо объяснять неудачи первых месяцев войны «неожиданностью» нападения. Впрочем, она улетучилась уже с первыми разрывами снарядов артиллерийской подготовки немецкого наступления. Оно развивалось немцами по всем правилам военного искусства, и только наивные люди могут верить, что германские группы прорыва можно было остановить на границе.
И все-таки в неудачных действиях Красной Армии была общая закономерность, определившая дальнейшее развитие событий. Она заключалась в том, что Наркомат обороны и Генеральный штаб не поняли характера современной войны. Генералы и маршалы продолжали мыслить категориями Первой мировой; их ничему не научил опыт покорения немцами Европы. И главной ошибкой стало уже само планирование проведения, сразу с началом войны, «операций вторжения».
Этим решением Генеральный штаб подставил под удар немцев авиационные соединения. Он фактически «вывел» из войны боевую мощь танковых частей и механизированных корпусов. Но самым главным являлось то, что этим планом он дезориентировал командующих фронтами и армиями. И теперь, не имея представления об истинном положении театра боевых действий, Генеральный штаб, как слепой посохом, «тыкал» броней танковых дивизий и механизированных корпусов в пустоту. И вина за это в первую очередь лежит на Жукове.
Однако дело не только в нереальности планов, разработанных командующими округами и утвержденных Генштабом. К.К. Рокоссовский так писал в своей книге о командовании КОВО, где он служил: «Даже тогда, когда совершенно ясно были установлены направления главных ударов, наносимых германскими войсками, а также их группировка и силы, командование округа оказалось неспособным взять на себя ответственность и принять кардинальные решения для спасения положения, сохранить от полного разгрома большую часть войск, оттянув их в старый укрепленный район.
Уж если этого не сделал своевременно Генеральный штаб, то командование округа обязано было это сделать, находясь непосредственно там, где развертывались… трагические события.
Роль командования округа сводилась к тому, что оно слепо выполняло устаревшие и не соответствующие сложившейся на фронте и быстро менявшейся обстановке директивы Генерального штаба…
Оно последовательно, нервозно и безответственно, а главное, без пользы пыталось наложить на бреши от ударов главной группировки врага непрочные «пластыри», т. е. неподготовленные соединения и части. Между тем заранее знало, что этими «пластырями» остановить противника нельзя: не позволяли ни время, ни обстановка, ни собственные возможности.
Организацию подобных мероприятий можно было наладить где-то в глубине территории, собрав соответствующие для проведения этих мероприятий силы, но они вводились в действие и истреблялись по частям.
…Под удары организованно наступающих крупных сил врага подбрасывались по одной-две дивизии. К чему это приводило? Ответ может быть один – к истреблению наших сил по частям, что было на руку противнику» [47] .
Все это так. Но была и еще одна сторона медали, на которую историки обычно не обращают внимания. На большие исторические события всегда оказывают влияние крутые изменения личных судеб людей. Это только в художественной литературе и исторических мифах «народ» полон героического пафоса.
В действительности при угрозе собственной жизни «народ» нередко превращается в неуправляемую толпу, а военные – в беглецов и дезертиров. Эта метаморфоза от ультрапатриотов до трусливых беглецов естественна. Нужна воля сильных людей, чтобы подавить животный страх, скрытый в самих человеческих генах.
Так и случилось с началом войны. 25 июня 1941 года секретарь Брестского обкома партии М.Н. Тупицин докладывал Сталину и Пономаренко, что значительная часть орудий резерва Главного командования разбита при бомбежках, а все «ценные орудия остались у немцев… Руководство 4-й армии оказалось неподготовленным организовать и руководить военными действиями…
Ни одна часть и соединение не были готовы принять бой , поэтому были вынуждены или в беспорядке отступать, или погибнуть… Вследствие такого состояния с первых же дней военных действий в частях 4-й армии началась паника… командиры растерялись .
Можно наблюдать такую картину, когда тысячи командиров (начиная от майоров и полковников и кончая мл. командирами) и бойцов обращались в бегство . Опасно, что эта паника и дезертирство не прекращаются до последнего времени, а военное руководство не принимает решительных мер».
Речь идет о той же пресловутой 4-й армии, которой командовал генерал-майор Александр Коробков. Это та «солдатская правда», о которой историография долго умалчивала. О растерянности и панике военных руководителей в Пинской области в первые дни войны докладывал телеграммой от 30 июня и секретарь Луненецкого райкома партии В.И. Анисимов.
Он сообщал, что военные «в панике подорвали артсклады и нефтебазы и объявили, что подорвали их бомбами… В городе полно командиров из Бреста, Кобрина, не знающих, что им делать, беспрерывно двигающихся на машинах на восток без всякой команды, так как старшего войскового командира, который мог бы комбинировать действия войск, нет».
Пожалуй, некая трагикомичность состоит в том, что эта паника, часто превращавшаяся в бегство, немцами была воспринята как осмысленный замысел советского военного командования.
В военном дневнике Франца Гальдера на начало второго дня войны отмечено: «Утренние донесения за 23.06 и полученные в течение ночи итоговые оперативные сводки за 22.06 дают основание сделать вывод о том, что следует ожидать попытки общего отхода противника.
Командование группы «Север» считает даже, что такое решение было принято противником за четыре дня до нашего наступления.
В пользу вывода о том, что значительная часть сил противника находится гораздо глубже в тылу, чем мы считали, и теперь частично отводится еще дальше, говорят следующие факты: наши войска за первый день наступления продвинулись с боями на глубину до 20 км.
Далее – отсутствие большого количества пленных , крайне незначительное количество артиллерии, действовавшей на стороне противника, и обнаруженное движение моторизованных корпусов противника от фронта в тыл , в направлении Минска…»
Конечно, война обнажила расхлябанность, неподготовленность и низкий профессионализм многих военных руководителей. 26 июня партийные секретари Латвии писали Сталину, что хотя имеется достаточно сил для «успешного отражения наступления противника… в штабе (Северо-Западного фронта, где командующим был генерал-полковник Ф.И. Кузнецов) не соблюдаются основные правила организации работы.
Между отдельными войсковыми соединениями нет связи, нет взаимодействия, также нет взаимодействия между отдельными видами оружия (авиация, пехота). Ввиду того, что разведка поставлена плохо, часто авиация не может бомбить колонны противника, так как штабу неизвестно, чьи это колонны … При неудовлетворительной работе штаба положение на нашем участке фронта остается неудовлетворительным».