Страница 149 из 188
Подвыпивший детина с русыми всклокоченными волосами кричал, стуча кулачищем по столику:
— Ещё Достоевский предупреждал: «жид погубит Россию». Не читали? Так надо было читать!
На горластую компанию с соседних столиков поглядывали с тревогой.
Озябший милиционер подошёл к захламлённому столику и коротко предложил компании: «Пройдёмте!»
Так началось скандальное дело «Ордена русских фашистов». Членами «Ордена» были объявлены известные поэты: Есенин, Ганин, Клычков, Орешин и другие.
Из всех задержанных в пивной поэтов самым «фашиствующим» считался Сергей Есенин. Он уже несколько раз побывал в кровавых лапах Лубянки (всего 12 задержаний и приводов). Всякий раз его отпускали с миром, но с каждым арестом удавий глаз секретных служб становился пристальней, прилипчивей. В конце концов поэта поручили Блюмкину и ловкий Янкель сделался постоянным его спутником. Есенин в Баку — и Янкель за ним, Есенин в Тифлис — Янкель снова рядом. По неким деталям Блюмкин догадывался, что великого русского поэта готовили для какого-то слишком «громкого» политического экцесса. Персонажами его, по многим признакам, должны были стать такие фигуры, как Сталин, Ворошилов, Молотов, Киров и Чагин (журналист, друг Кирова и Есенина). Весь круг попавших в «разработку» бесспорно характеризовался подчёркнутой «русскостью», а следовательно, вполне мог сойти за «русских фашистов». Своим отточенным чутьём Янкель Блюмкин улавливал сложные ароматы «большой политики», основы которой в России заложили его кумиры Свердлов и Троцкий.
Поручая Блюмкину Есенина, шефы ВЧК учитывали его опыт точно такой же плотной опеки Николая Гумилёва. Тогда, три года назад, Блюмкин словно приклеился к поэту, ходил за ним по пятам и беспрестанно бормотал его стихи. Гумилёв нервничал, пробовал устраивать скандалы, однако Блюмкин смиренно объяснял свою навязчивость поклонением и продолжал наизусть шпарить целыми саженями стихи обречённого поэта.
Обрекающее внимание со стороны косоглазого чекиста Сергей Есенин воспринимал как близкое дуновение смерти. Именно Блюмкин стал мрачным персонажем поэмы «Чёрный человек».
Задержанных в пивной поэтов обвинили не только в антисемитизме, но и в терроризме. В их планы будто бы входило взорвать здание Коминтерна, здание ЦК на Старой площади и здание Моссовета. Намечались вроде бы и убийства членов правительства. Словом, весомый набор задуманных преступлений, достаточный для расстрельного приговора.
Следствие, к сожалению, располагало подлинными письменными доказательствами опаснейшего умонастроения русских поэтов. Алексей Ганин, близкий друг Есенина, возмущаясь невыносимым еврейским засильем в родной стране, сочинил своего рода воззвание к русскому народу. Блюмкин читал эти обличительные строки и наливался яростью. Проклятый гой! У него чесались руки поступить с автором воззвания точно так же, как с Гумилёвым. Алексей Ганин писал:
«Наша Россия по милости пройдох и авантюристов повержена в прах и бесславие, превратилась в колонию всех паразитов и жуликов, тайно и явно распродающих наше великое достояние… Если не принять какие-то меры, то России, как государству, грозит окончательная смерть, а русскому народу — неслыханная нищета, экономическое рабство и вырождение». Любопытно, что к преступным деяниям «русских фашистов» было притянуто нелепое происшествие в Курске. Там на улицах города вдруг появился козёл, к его рогам была привязана фанерка с надписью: «Бей жидов, спасай Россию!» Козла сопровождала толпа возбуждённых обывателей. Власти разогнали любопытствующих, а козла-антисемита арестовали. Вскоре в местной газете появилось извещение: «Решением Губчека козёл расстрелян».
Точно такая же участь ожидала и членов пресловутого «Ордена русских фашистов».
Сергей Есенин всё ещё оставался на воле. Он метался по стране, по пятам преследуемый наглым чекистом с «лисьим» глазом.
Уничтожение выдающихся русских поэтов Янкель Блюмкин называл «штучной работой». Таким образом он вносил свой посильный вклад в освоение завоёванной страны.
После Есенина в лапы Блюмкина поступили два деятеля, не имеющие ничего общего с поэзией. В своём роде это были личности международного плана, оставившие свой след в истории. Речь идёт о Сиднее Рейли и Борисе Савинкове. С этими людьми Лубянка долго вела хитроумные интриги и в конце концов сумела заманить их в СССР. При переходе границы оба были схвачены и помещены во внутреннюю тюрьму ОГПУ. Наступил безрадостный финал в бурных судьбах обоих. В предсмертной тоске как один, так и другой дрогнули и выложили следователям всё, что знали и таили. А знали оба много, чрезвычайно много. Рейли был настоящим асом британской разведки, Савинков — известным всему миру террористом. Деятельность обоих была самым тесным образом связана с судьбой России.
Заставить арестованных дать откровенные показания — на языке чекистов называлось «расколоть». Так вот, «раскалывать» обречённых узников внутренней тюрьмы выпало Янкелю Блюмкину. По решению высокого лубянского начальства его подсадили в камеры к арестованным и он, усердно исполняя роль «наседки», сумел искусно влезть в души отчаявшихся узников и внушил им единственную надежду на спасение: полное чистосердечное признание.
Грязная работа в камерах не вызывала у Блюмкина никакой брезгливости. Героизм, считал он, вовсе не в том, чтобы очертя голову лезть на пулемёты. Настоящий героизм — понятие настолько широкое, что включает в себя как изощрённое изучение людских натур, так и вкрадчивое, умное терпение в достижении поставленной цели.
Работа «наседкой» значительно обогатила его в познании человеческих характеров.
Сидней Рейли, он же Соломон Розенблюм, доводился земляком Блюмкину. Этот выходец из Одессы связал свою судьбу с секретными службами. Но вот только ли Великобритании? Блюмкин считал, что он работает на нескольких хозяев. В частности, и на американцев. Неисправимый бабник, Сидней-Соломон покорил в своё время сердце Э. Войнич, английской писательницы, автора книги «Овод». (Вниманием женщин Рейли пользовался исключительным.) Он имел звание капитана британских военно-воздушных сил, был награждён орденом «Военный крест». Однажды судьба свела его с Базилем Захаровым, чудовищно разбогатевшим на торговле оружием. Гигантские прибыли Захарова соблазнили Рейли попробовать счастья в коммерции. Он стал компаньоном некоего Мендраховича, прогорел на первом же гешефте и сделался едва ли не антисемитом.
Искусный и опытный разведчик, Рейли знал, как зарабатывается милосердие противника. Умирать ему не хотелось. Жизнь ещё не раскрыла до конца всех своих прелестей. А тут косоглазый сокамерник так и лезет в душу описанием всяческих соблазнов на воле! Он и сам достаточно поработал в России и навсегда сохранил воспоминания о ночной жизни и Петербурга-Петрограда, и Москвы. Часто вызываемый на допросы, Рейли давал ответы на самые секретные темы. Бывалый одессит впервые назвал имя того, кто в июне 1918 года застрелил комиссара по печати Володарского, — этим боевиком был эсер Семёнов, состоявший сотрудником питерской милиции. Назвал Рейли также имена заместителя наркома иностранных дел Карахана и дочери Бонч-Бруевича Елены. Обоих ловкий агент британской разведки завербовал и заставил работать на себя. Эти люди, признался он, помогали ему заводить полезные знакомства на самых верхних этажах советской власти. Благодаря именно таким высоким связям ему удалось осуществить одну из самых своих блистательных агентурных операций (так он сам считал): он втайне организовал Добровольческую армию Московского района. Да, да, настоящую армию! Это было в дни, когда Деникин победоносно шёл на Москву. «Добровольцы» Рейли должны были встретить Деникина ударом изнутри, т. е. мятёжом, ударом в спину советской власти. Удар не состоялся, потому что Деникину не удалось взять Тулы.
Совершенно выжатый на допросах, Рейли становился всё откровенней со своим сокамерником. Постепенно их отношения обрели фривольный тон двух жизнелюбивых одесситов. При этом окончательно сломленный британец допускал странные проговорки, из которых Блюмкин делал вывод: Рейли всё же не до конца раскалывался на допросах. Создавалось, в частности, впечатление, что он работал не на одного британского «хозяина». Своим умом Блюмкин вычислял, что настоящий шеф попавшегося разведчика сидит где-то невероятно высоко, — во всяком случае, куда выше Лондона.