Страница 36 из 69
2
Хотя и построенный в европейском стиле, молитвенный дом в селении все же сильно напоминал жилища маори. В нем был всего один зал под двускатной, частично выступавшей над фронтоном крышей. Рисунки в полинезийском стиле сплошь покрывали доски и опорные столбы. Возле одной из распорок стояло деревянное божество с высунутым языком и глазами из ореховой скорлупы — коренастый, зловещий символ плодородия и войны одновременно. Традиционные стволы папоротника и солому заменяли балки и гальванизированный металл, но тем не менее вид здания являлся отличным образцом древнего искусства аборигенов.
Пол, обычно пустой, сейчас был заставлен разнообразными сиденьями. Шезлонги Клейров, выглядящие удивительно привлекательно в новой обстановке, все вместе образовывали первый ряд. Они стояли перед возвышающейся сценой, украшенной папоротником, искусно сотканными покрывалами, флагом Соединенного Королевства и лентами разноцветной бумаги. На задней стене висели цветные репродукции портретов трех английских королей, две фотографии бывших премьер-министров и увеличенный снимок Руа в должности полномочного министра. На сцене стояли обшарпанное пианино, три стула, стол — непременный атрибут всех британских собраний, графин с не очень привлекательного вида водой и бокал.
Публика маори присутствовала здесь практически весь день. Люди расположились на полу, на краю сцены, на скамейках вдоль стен, на веранде и даже на ступенях. Среди них был Эру Саул. Группы молодежи собирались вокруг него. Парень что-то тихо говорил им. Время от времени раздавались возбужденное хихиканье и взрывы хохота. Через определенные промежутки времени Эру с несколькими сопровождающими куда-то исчезал, а когда возвращался, галдеж становился с каждым разом все громче. В семь часов прибыли Саймон, Колли и Смит с еще тремя стульями из Wai-ata-tapu. Колли и Саймон остановились, задумчиво оглядываясь, а Смита сразу поглотила компания Эру Саула.
— Эй, Эру! — крикнул Смит, у которого в карманах оттопыривалась пара бутылок. — Прикончим на танцах?
— Не дадут.
— Не бойтесь, ничего вы на танцах не прикончите, — послышался женский голос. — В прошлый раз так прикончили, что даже ходить не могли.
— Плохо, — пробормотал Смит.
Обладательница голоса сидела на полу спиной к сцене. Это была миссис Те Папа, пожилая женщина с удивительно аристократической формы головой, повязанной светло-вишневым платком. Поверх своего европейского платья в честь торжественного случая она надела чудесную полотняную юбку. Женщина являлась первой прабабкой рода и, хотя никогда не беспокоилась по поводу этого титула, принцессой племени те раравас. Будучи последней представительницей старшего поколения, она имела татуированный подбородок. Пользуясь своим положением, миссис Те Папа могла в полный голос выкрикивать приветствия и указания своим людям, которые без толку шлялись по залу или заканчивали оборудование сцены, причем говорила только на языке маори. Если кто-то из молоденьких девушек отвечал ей на английском, она тут же подавалась вперед и отвешивала непочтительной особе хорошенький шлепок. Одну из странностей современной жизни маори можно было заметить в том факте, что хотя некоторые люди из отдаленных районов говорили на отрывочном английском языке с местным произношением, свое наречие они знали уже весьма поверхностно.
К половине восьмого начали прибывать жители Хэрпуна и его окрестностей. В зал вошел старик Те Каху в поношенной накидке из перьев поверх своего лучшего костюма и стал изящно расхаживать среди гостей. Миссис Те Папа плавно поднялась и красивой раскачивающейся походкой, сохранившейся со дней молодости, направилась на предназначенное ей место.
Без четверти восемь пятеро белых джентльменов, одетых в не очень элегантно сидящие на них вечерние костюмы, с музыкальными инструментами в руках заняли специальный ряд возле сцены. Это были члены Хэрпунского клуба дикарей, известные на всю округу способностями более-менее сносно воспроизводить ирландские баллады. Последний из них, маленький взволнованный человечек, несший с собой большую сумку, являлся еще и чревовещателем. Мужчин сопровождали маленькая кудрявая девочка в платье с оборками, ее свирепого вида мамаша и очень симпатичная леди с нотами песни «Однажды, когда мы были молоды». Развлечение, похоже, предстояло на редкость разнообразное.
Посторонний наблюдатель мог заметить, что, пока прибывшие на вечер женщины обменивались кивками и улыбками, время от времени указывая друг на друга с выражениями игривого восхищения на лицах, мужчины просто приветствовали знакомых поднятием бровей, подмигиванием или едва заметными наклонами головы. Данная процедура изменилась, когда в зал вошел какой-то новый гость и стал сердечно пожимать руки почти всем присутствующим. Без пяти минут восемь прибыл мэр с супругой и пожал руки только своим противникам. Почетную пару усадили в шезлонги. К этому моменту все места, кроме зарезервированных для официальных гостей, были заняты, а большие группы маори стояли в дальнем конце зала или расселись на полу. С приездом городской публики они стали серьезнее и тише. Прекрасные голоса, способные превратить английский язык в гармонию из почти одних гласных звуков, смолкли, и молитвенный дом наполнился гулом, производимым в основном белыми новозеландцами. Воздух сильно нагрелся, и маори невольно подумали, что пахнет pakeha, в то время как pakeha немного менее невольно решили, что это запах маори.
В восемь часов начавшая утихать волна интереса снова усилилась в связи с прибытием полковника Клейра, мистера Квестинга и мистера Фоллса. Они пришли из «Источников» пешком, срезав путь через территорию маори. Миссис Клейр, Барбару, доктора Акрингтона и Гонта вез на машине Дикон. Он должен был приехать по шоссе. Полковник, Квестинг и Фоллс уселись на местах для официальных гостей, но Саймон сразу же выкатил белки своих глаз и попятился к группе молодежи маори, где присоединился к Колли и Смиту, который все еще оставался опухшим, с красными глазами.
В зале послышался очередной приказ миссис Те Папа. Группа девушек в народных одеждах прошла через публику и взобралась на сцену. Каждая из них несла в руках веревочки, к концам которых были привязаны шарики из сухих листьев. Руа занял позицию возле входной двери здания. Он стоял в полутьме, выпрямившись, в накидке из перьев, грозно свисавшей с плеч, и представлял собой очень выразительную фигуру. Так, наверное, стоял еще его прадед, встречая на берегу путешественников с другого конца света. Возле старика расположились ведущие представители мужской части рода, а чуть дальше сидели миссис Те Папа и другие пожилые женщины. Большинство маори повернули сейчас головы в сторону входа в молитвенный дом, а те, кто имел такую возможность, выглядывали в окна.
С шоссе послышалось урчание мотора, сигнал клаксона, и по меньшей мере человек двадцать важно заявили, что сразу узнали Гонта. Гул голосов усилился и тут же стих. В наступившей тишине гортанное приветствие Руа встревожило застывший вечерний воздух:
— Haere mai. E te ururangi! Na wai tau? — Это значило: «Здравствуйте! Добро пожаловать, потомки белых людей. Откуда вы идете?»
Каждое слово произносилось с определенной интонацией и протяжно. Голос старика можно было принять за шум вечернего ветра с моря. Он звучал, как и полагается звучать голосу дикаря, странный, вызывающий у белых слушателей беспокойство. В полумраке миссис Те Папа и ее соседки наклонились вперед, всплеснув руками. Их ладони ритмично захлопали в такт народному танцу приветствия. Руа оказал Гонту великую честь и принимал актера согласно почти забытому местному обычаю. Нововведения двадцатого века, привычки, привезенные на остров белыми людьми, словно легкая паутина были сейчас сняты с лица культуры аборигенов, и европейцы стали вдруг чужими в молитвенном доме.
Пока они шли от машины, Гонт пробормотал:
— Но мы же должны что-то отвечать. Нам нужно понять, о чем он говорит, и ответить.