Страница 82 из 132
Я передвинул стул: с одного боку меня поджаривал поток горячего воздуха из пекарни напротив, а с другого поддувал вентилятор из зальчика «Самолучшего кафе». Было еще раннее утро, но по хребту у меня уже стекала струйка пота, а рубашка под мышками промокла. Запах пряностей и яичницы из кафе соперничал с химическими ароматами розы и лайма с мыльной фабрики и вонью грязной воды, засорившейся канализации и вытяжек.
Вышла официантка и поставила передо мной местный комплексный завтрак — горячее солодовое молоко и свежевыпеченные пресные лепешки с маслом.
— Спасибо. — Я подумал, не спросить ли у нее про Миру, но потом решил, что не стоит. Па Зи не назначил точное время, просто сказал, чтобы я ждал ее здесь с утра.
Я изучил инфокарту. Смертельная усталость понемногу перетекала в эйфорию, которая иногда настигает, когда дня два подряд почти не спишь: настроение у меня ни с того ни с сего взлетело до небес при мысли о визите в дом, некогда принадлежавший Эбби Ли Райт. Новый хозяин сообщил мне именно то, что нужно, чтобы подтолкнуть расследование в нужном направлении — и я нашел ее, ту самую Эбби Ли Райт.
Жену депутата Дэвида Бриллианта.
Офонареть, вот что я вам скажу.
А значит, Луиза, то есть по крайней мере какая-то Луиза, работала у Дэвида Бриллианта. Райт и Бриллиант — богатенькие летатели, у них, само собой, полон дом прислуги, в том числе и няня для их — я проверил — да, двоих детей. Откуда у них, интересно, взялись дети? Я пристально рассмотрел фотографии Эбби Ли — тощая, как большинство летателей, но это ничего не доказывает. Теперь главное — выяснить, работает ли у них сейчас кто-то по имени Луиза. Если нет — куда подевалась? Если пропала — почему не заявили в полицию?
Я поднял голову от инфокарты и поглядел вдоль забитой людьми темной улицы. Прекрасно знаю эти трущобы. В прошлой жизни, когда я был полицейским офицером, здесь были мои охотничьи угодья, но я уже давно сюда не наведывался. Сколько я тут наловил осведомителей, мелких жуликов и шестерок крупных шишек — и не сосчитать.
Я отхлебнул молока. Когда я пробирался сюда, петляя в грязи между хижинами, то наткнулся на табличку, которую раньше не видел: «Станционная улица». Станции тут никакой не было, да и улицы тоже — просто длинный округлый бетонный холм, словно хребет поселения. Топая по бетонному полукругу шириной метра три, не меньше, я вдруг вспомнил, что это — огромный, вечно протекающий трубопровод, шедший от водопроводной станции. Вот почему «Станционная улица». Понял. Очень остроумно.
Кам с сотрудниками классифицировала Центральный квартал как «зрелые» трущобы. То есть среди хижин тут попадались бетонные, а жители организовали себе кое-какие удобства, например, ворованное электричество. В некоторые лачуги провели даже водопровод от той самой станции — и в Венеции, и почти во всех Предместьях это была неслыханная роскошь, — и у всех были телевизоры или инфопластины.
Даже в гробовой полумгле Пятого Бокового проезда жестяные и бетонные стены вокруг меня сияли всеми оттенками аквамарина, бирюзы, шафрана и ядовито-розового — в точности как я помнил: их покрывали археологические напластования краски, наклеек, граффити, настенных росписей и плакатов с рекламой фильмов, зубной пасты, бензина, политиков. Там и сям двери обрамляли цепочки розовых и оранжевых лампочках, потусторонним светом сиявших в утреннем сумраке, — они заманивали в игорные притоны и душные бары («Гром и молния», «$тервочка» и «БАР БАР БАР БАР!» — в общем, сразу становилось ясно, что соваться туда не следует).
Мимо «Самолучшего кафе» продефилировала компания девочек-подростков. К одной из них подбежала женщина — к той, у кого по спине струились роскошные волосы, щедро украшенные цветами жасмина и перевитые змейкой со стразами; живая сначала даже испугался, что змейка живая. Волосы у девицы были длиннее юбчонки. Девица с женщиной о чем-то коротко поспорили. Компания лениво двинулась дальше. Женщина свернула к кафе — на ней были лиловые брюки и рубашка, на запястьях и на шее блестели лиловые бусы. Мира.
Я помахал ей. Она подошла, качая головой, и села, положив на стол сумочку и темные очки.
— Все нормально?
— Ох уж эти девчонки! — Мира закатила глаза.
Неужели девица со змейкой, — та самая скромница Элли, которую я видел в школьной базе данных? Ну что ж, напомнил я себе, Центральный квартал есть Центральный квартал.
Подошла официантка. Мира заказала чаю.
— Спасибо, что согласились встретиться со мной, — начал было я, но Мира оборвала меня жестом.
— Я вам ничего не принесла, — сказала она.
— А, ясно.
— Ничего вам не ясно, раз вы взяли и попросили меня рискнуть работой. — Мира огляделась. В нескольких кварталах дальше по Пятому Боковому проезду послышался мерный перестук.
— Извините, — проговорил я. — Я понимаю, что прошу слишком много…
— Нет, — отрезала Мира. — Вы просите невозможного.
— Ладно, — кивнул я. — Зачем же вы пришли?
Мира поглядела в чашку.
— Вам надо выговориться, — произнес я.
Она подняла голову, глаза у нее блестели.
— Хочу вам объяснить, что у вас есть долг, — шипящим шепотом сказала она.
— Да. Хорошо, — сказал я.
— Не бросайте это дело. Ради Пери. Она не такая, как все.
— Это я уже понял, — сказал я.
— Нет, не поняли, — горячо возразила Мира. — С ней совсем другая история. Они… — Мира расплакалась. Минуты через две она вытерла глаза и высморкалась. — Вы же знаете про детей.
— Да, Пери говорила, что родила ребенка. В качестве суррогатной матери.
Мира кивнула.
— Да. Таких, как она, много.
— Летательницы не хотят беременеть?
Мира передернула плечами.
— Кто-то да, кто-то нет. Кто-то может, кто-то нет.
— Ясно. А Елисеев им помогает?
Мира снова кивнула и отхлебнула чаю.
Я огляделся по сторонам. Лучшего места для подобных разговоров не сыскать во всем Городе — летатели нас не увидят, никто не подслушает в таком гвалте, а к человеческой драме, к слезам, визгу и хохоту здесь давно привыкли и не обращают внимания.
— А что Пери? Почему с ней совсем другая история?
— Она… она ничего не знала. Они ей не сказали! — Мира снова расплакалась.
Я потянулся через стол и взял ее за руку.
— Прошу вас…
Мира подняла глаза.
— Пери уже была беременна.
— Что?! — Я разжал пальцы, ее рука упала на стол.
— В день подсадки эмбриона. Ей сделали анализы. Она уже была беременна. На очень раннем сроке. Еще не знала.
— Господи боже мой! — вырвалось у меня. — От Питера?
— Да. И… и… ей уже дали наркоз, так что они оставили ее на столе и стали решать, что делать. И решили не делать ничего. Вывели ее из наркоза, но она, конечно, считала, что ей подсадили эмбрион.
— Кто решил? Елисеев? Елисеев с Питером?
Мира уставилась мне за спину. И медленно кивнула.
— Доктор Елисеев с кем-то посоветовался. Был очень взволнован. А потом поговорил с Питером, с мистером Чеширом. Я сидела в операционной, наблюдала за состоянием Пери. И доктор Елисеев сказал, что это хорошо и что они хотят сохранить эту беременность, что так даже лучше, лучше для него, лучше для фирмы, для ребенка, для мистера Чешира…
— И Питер согласился?
— Да.
Я откинулся на спинку стула.
— Ну и дела.
Мы помолчали.
Мира перевела дух, поискала взглядом официантку. Заказала еще чаю.
Я дошел до предела, до отключки. Усталость накрыла меня с головой, только и хотелось, что рухнуть лицом в стол. Дай мне волю, я прямо тут и засну — под доносящиеся из окон первых этажей вопли телевизоров, старающихся перекричать друг друга, под кудахтанье кур, под гомон толпы, собравшейся поглазеть на огнеглотателя в паре десятков метров от нас.
— Так, давайте еще раз, чтобы ничего не упустить. Пери дала согласие родить ребенка Питеру и Авис. Однако оказалось, что она уже беременна, и Елисеев уговорил Питера сохранить ребенка, которого она уже зачала, верно? Она родила своего ребенка — генетически, физически, во всех смыслах слова? И не знала этого?