Страница 55 из 89
Эстрелья танцевала, как, наверное делала это богиня Венера, и при движениях бедра ее и высокая грудь выпирали прямо-таки оскорбительным образом. Проходя мимо нее, Касарес сказал:
— Да благословит вас Бог, воительница!
Андрес пробрался через залу и сел рядом с Лулу.
— Как вы поздно! — сказала она.
— Да, я должен был отбыть половину дежурства в госпитале.
— Что же вы не идете танцевать?
— Я не умею.
— Не может быть!
— Правда. А вы?
— А я не люблю. У меня кружится голова.
Касарес подошел к Лулу, приглашая ее танцевать.
— Позвольте, черная, — сказал он.
— Что вам угодно, белый? — дерзко отозвалась она.
— Не хотите ли сделать со мной несколько кружков?
— Нет, сеньор.
— Почему же.
— Потому что не привыкла ходить по кругу! — дерзко ответила она.
— Вы что-то не в духе, черная, — сказал Касарес.
— Зато, вы, должно быть, в духе, белый, — ответила она.
— Почему вы не захотели танцевать с ним? — спросил Андрес.
— Потому что он нахал и противный; воображает, будто все женщины влюблены в него. Пусть убирается!
Танцы продолжались с возрастающим оживлением, а Андрес сидел молча возле Лулу.
— Вы оказываете мне большую любезность, — сказала она немного погодя с улыбкой, придавшей ей хищное выражение.
— Почему? — спросил Андрес, внезапно покраснев.
— Разве Хулио не говорил вам, чтобы вы подружились со мной? Правда ведь?
— Нет. Он мне ничего не говорил.
— Нет, говорил, признайтесь, что говорил. Но вы слишком деликатны, чтобы признаться. Ему это кажется совершенно естественным. Сначала берут бедную девушку, барышню с претензиями, вроде нас, и развлекаются с ней, а потом ищут женщину с деньгами, на которой можно бы жениться.
— Не думаю, чтобы таково было его намерение.
— Не думаете! Зато я думаю! Неужели вы верите, что он не бросит Нини? Да тотчас же, как только кончит учебу. Я хорошо знаю Хулио. Это эгоист и мелкий мерзавец. Он обманывает мою мать, мою сестру… и вообще.
— Я не знаю, что сделает Хулио… но знаю, что я этого не сделал бы.
— Вы — нет, потому что вы другой… Впрочем о вас не стоит и говорить, потому что вы не влюбитесь в меня даже и для забавы.
— Почему же?
— Да потому же!
Она понимала, что не нравится мужчинам. Ей самой больше нравились девушки, и не потому чтобы у нее были извращенные инстинкты, а потому, что мужчины действительно не производили на нее впечатления. Несомненно, завеса, которой природа и стыдливость прикрывают все импульсы половой жизни, разорвалась для нее слишком рано; она узнала об отношениях между мужчиной и женщиной в таком возрасте, когда инстинкты ее молчали, и это вызвало в ней смех равнодушия и отвращения ко всем любовным чувствам.
Андрес подумал, что это отвращение объясняется органической слабостью, недостатком питания и воздуха.
Лулу призналась ему, что ей хочется умереть, просто так, без всяких романтических причин; она уверена, что ей никогда не удастся пожить хорошо.
Этот разговор сблизил их.
В половине первого танцы пришлось прекратить; таково было непременное условие, поставленное доньей Леонардой. Девушкам на другой день надо было работать, и, несмотря на все просьбы, донья Леонарда осталась непреклонной, и к часу дом уже опустел.
Андрес вышел на улицу с группой мужчин. Было очень холодно.
— Куда пойдем? — спросил Хулио.
— Идемте к донье Виргинии, — предложил Касарес. — Вы ее знаете?
— Я знаю, — ответил Арасиль.
Они дошли до угла улицы Вероники и на балконе второго этажа при свете фонаря прочли вывеску:
Виргиния Гарсия
Акушерка при коллегии Сан-Карлоса.
(Sage femme[309]).
— Должно быть, еще не спят: в окнах свет, — сказал Касарес.
Хулио позвал консьержа, который отпер им дверь, и все поднялись во второй этаж. Старая служанка впустила их и провела в столовую, где акушерка сидела за столом с двумя мужчинами. Перед ними стояла бутылка вина и три стакана.
Донья Виргиния была высокая, толстая, рыжая женщина, с лицом рубенсовского ангела, лет сорок пять порхавшего по миру. Кожа у нее была красная и блестящая, как у жареной кошенили[310], а подбородок украшали волосатые родинки, от чего казалось, будто у нее растет борода.
Андрес знал ее в лицо, потому что не раз встречал ее в родильном отделении Сан-Карлоса, наряженную в светлые платья и в детские, довольно забавные шляпки.
Один из двух этих мужчин один был любовником акушерки; донья Виргиния представила его, как итальянца, преподавателя иностранных языков в одной гимназии. Но по разговору этот господин напоминал тех субъектов, которые, пожив за границей в двухфранковых пансионах, потом уже никак не могут примириться с отсутствием «комфорта» в Испании.
Другой — мрачный тип, в очках, с черной бородой, был ни больше, ни меньше, как издатель журнала «Просвещеный масон».
Донья Виргиния заявила гостям, что сегодня всю ночь не ляжет спать, потому что должна ухаживать за роженицей. Акушерка имела довольно большую квартиру с таинственными кабинетами, выходившими на улицу Вероники; в них она помещала девушек из хороших семейств, вынужденных скрывать последствия неосторожного шага.
Донья Виргиния притворялась необыкновенно жалостливой.
— Бедняжки! — говорила она о своих клиентках. — Какие вы все, мужчины, скверные!
Андресу эта женщина показалась отвратительной.
Видя, что здесь не задержишься, вся компания вышла на улицу. Пройдя немного, они повстречались с молодым человеком, племянником ростовщика с улицы Аточа, направлявшимся с какой-то девушкой на бал в Сарсуэлу.
— Привет, Викторио! — окликнул его Арасиль.
— Привет, Хулио! — ответил тот. — Как дела! Откуда это вы?
— От доньи Виргинии!
— А, порядочная мерзавка! Эксплуатирует бедных девушек, которых заманивает к себе в дом!
Ростовщик, называющий эксплуататоршей акушерку! Поистине, случай был не совсем обыкновенный.
Издатель «Просвещенного масона», шедший рядом с Андресом, рассказал ему, что донья Виргиния — женщина опасная: она уже спровадила на тот свет двух мужей, напоив их отравленным шоколадом. Она ничего не боялась, устраивала аборты, истребляла младенцев, насильно удерживала у себя девушек и продавала их. Привыкнув делать гимнастику и массаж, она была сильнее иного мужчины, и ей было нипочем справиться со взрослой женщиной, как с ребенком. В тайной профессии своей она проявляла невероятную дерзость. Подобно трупным мухам, слетающимся на падаль, донья Виргиния появлялась всюду, где чуяла разорение и гибель.
Итальянец, по словам издателя «Просвещенного масона», был вовсе не преподаватель иностранных языков, а сообщник в темных делах доньи Виргинии; французский же и английский языки он знал только потому, что в течение долгого времени служил посыльным при гостиницах и обирал приезжих.
Вместе с Викторио они дошли до улицы Святого Иеронима, и там племянник ростовщика предложил всем пойти на бал Сарсуэлы, но Арасиль и Касарес, полагая, что Викторио не захочет платить за вход, отказались.
— Давайте, сделаем вот что, — сказал куплетист, приятель Касареса.
— Что? — спросил Хулио.
— Пойдемте к Вильясусу. Он теперь, должно быть, уже вернулся из театра.
Андресу рассказали, что Вильясус — драматический писатель, имеющий двух дочерей, хористок. Этот Вильясус жил возле Сан-Доминго.
Компания направилась к Пуэрта дель Соль. На улице Кармен купили пирожков, потом пошли на Сан-Доминго и остановились перед большим домом.
— Здесь не надо шуметь, — предупредил куплетист, — иначе консьерж нам не отопрет.
Консьерж, заметив их, отпер дверь, они вошли в широкий портал, и стали подниматься по широкой лестнице, пока не дошли до мансард, спичками освещая себе путь. Они постучали в одну из дверей, вышла девушка, которая впустила их, а немного погодя показался господин с изрядной проседью в волосах и бороде, закутанный в теплый халат.
309
Sage femme (фр.) целомудренная (мудрая) женщина.
310
красная u блестящая, как у жареной кошенили кошениль — насекомые подотряда кокцид, из самок которых добывают красную краску — кармин.