Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 81 из 81

Впрочем, если быть точным, нужно добавить, что немалую роль в обнаружившемся несходстве Таты и Мити играет и разность их жизненного опыта, малого и в общем благополучного у Таты и большего, сурового у Мити. Именно вследствие этой разности для Таты Васька — человеческий материал, представитель класса, и класса враждебного. Митя же видит в ней живого человека, способен сочувствовать ее страданию и радости, понять подоплеку ее неуклюжих и даже страшных поступков. Для Таты — расхожая монетка (с одной стороны — то, с другой — это), для Мити — одна из тех, с кем он уже встречался в своей жизни и кого худо-бедно научился понимать.

И тут-то мы и вспомним «Овраги», которые покажут нам Митю за четыре-пять лет до того, как он ввязался в историю с Васькой.

Приехавший в деревню Сядемку вместе с отцом, направленным из города для проведения коллективизации, подросток Митя многого не понимает из того, что происходит вокруг него и на его глазах. К тому же незадолго до этого при нем почти насмерть забили мать крестьяне, озверевшие от несчастий, свалившихся на их головы, и естественно, что у него — сложившееся, готовое отношение к тем, кого называют кулаками и подкулачниками. Еще через год во время крестьянского восстания против насильственно насаждаемых колхозов погибнет и его отец — хороший слесарь, верный приказам партии коммунист Роман Гаврилович Платонов.

Но он многого не понимает не только по малолетству и не потому, что его мальчишечье сердце затопила злоба к людям, виновным в его сиротстве. Но не в последнюю очередь из-за вкоренившихся в нем благодаря газетной и плакатной пропаганде образов-символов. Прошу прощения за великоватую, но уж больно заманчивую цитату, кроме всего прочего показывающую юмор С. Антонова — авторское качество, о котором никак нельзя умолчать:

«Незваный гость долго отряхивался, охлопывался и опахивался в сенях и наконец робко ступил в горницу. Это был невысокий бородатый мужичок с юркими глазками и малиновым носиком. Он, не стукнув, прислонил длинный страннический посох к печке и принялся ладошкой отогревать нависшие в усах сосульки.

„Бедняк“, — подумал Митя.

Между тем мужичок ловко скинул с плеча тощий сидор, снял старенькое, аккуратно отремонтированное пальто, сложил его, как книгу, и расстелил по скамье, словно спать уложил.

Мужичок был чистенький, в крапчатой лазоревой косоворотке, опоясанной тонким пояском, в брюках, заправленных в длинные, вязанные чувашским узором носки. А руки у него были огромные, с кривыми неподвижными пальцами.





„Кулак“, — подумал Митя.»

То, что Митя мыслит и чувствует так, — полбеды. Беда в том, что понимание многих взрослых, проводящих коллективизацию, недалеко ушло от Митиного, и они, подводя крестьян под раскулачивание, лишая их земли, родного дома, нажитого имущества, руководствуются набором столь же простеньких определений крестьянина, человека вообще. И ломая деревню через пень-колоду, руша налаженное личное и артельное, кооперативное хозяйство, без какой-либо разумной подготовки создавая колхоз за колхозом, оправдывают свои действия фразами вроде: «Революцию в белых перчатках не делают. А сплошная коллективизация — революция».

В «Оврагах» писатель показывает, что происходит не революция, но разгром деревни. Причем показывает, что уже и тогда это понимают многие — и из тех, кого раскулачивают, и даже из тех, кто раскулачивает и создает немощные колхозы. И пытаются сказать, прокричать, что «коли вы разумных мужиков разгоните, пропадет любая деревня — и единоличная, и колхозная», что «громоздим Вавилонскую башню и наперед знаем, что ее придется десять раз ломать и переделывать». Но и ум и разум не в чести у тех, кто ревностно выполняет директивы и инструкции, да и у тех, кто их сочиняет и направляет на места, эти понятия едва ли не записаны в контрреволюционные, потому что вносят сомнения, тормозят немыслимую, неумную спешку, мешают скорейшему превращению сметливого, рачительного, разумного хозяина в «ручного мужика», что, собственно, и является истинной целью сплошной коллективизации.

Всего этого, повторяю, Митя Платонов не понимает и понять не может. Но он видит вокруг себя и запоминает, и оценивает живых людей, хороших и дурных, злых и добрых, на себе ощущает равнодушие и участливость, сам учится состраданию, испытывая его порой как бы против своей воли. Вот он, в качестве писаря, принимает участие в раскулачивании вчерашнего председателя кооперативной артели, понимая, что сейчас и хозяина, и его жену, и немощную старуху мать, и его однолетку — девчонку в сером исподнике, отобрав у них описанное им, Митей, имущество, увезут отсюда в далекую холодную Сибирь: «Он смотрел на ее вздернутый носик, на тощую вздернутую косицу, на вопросительно поднятые бровки и презирал себя за то, что жалеет кулацкое отродье».

Потом, оказавшись в Москве, став комсомольцем, отличным бригадиром строителей метро, он уже не будет презирать себя за жалость. Потому что хоть какое-то время он будет вместе с саратовской деревней Сядемкой идти по ее крестному пути и научится понимать и жалеть ее людей.

И вместе со своим создателем — Сергеем Петровичем Антоновым — будет учить нас, нынешних и завтрашних, вечным, прекрасным человеческим качествам: жалости, состраданию, любви, добру — а через них истине и красоте.

Юрий Болдырев


Понравилась книга?

Написать отзыв

Скачать книгу в формате:

Поделиться: