Страница 83 из 111
Тяжелым испытанием для него был также пожар его дома. Сгорело все до тла, и его библиотека с лучшими книгами духовного содержания. Когда он вбежал из церкви в дом, уже объятый со всех сторон огнем, и его спросили, что нужно выносить, он отвечал: "Други мои, спасайте святые иконы". И это одно только и было спасено. Сорок лет служил о. Матфей бедным, а теперь оставался без крова и одежды, без всякого имущества. Два часа сидел он, окруженный семейством пред бушевавшим пожаром, прося Бога дать ему на эту ночь приют, как одному из странников, которых он раньше принимал. Тут же семья Воейковых предложила ему свою квартиру.
Когда все сгорело, о. Матфей от груды кирпичей, оставшейся вместо его дома, отправился с семьею в эту квартиру. От полноты сердца он благодарил Бога, называл это "посещение" великою милостью Божиею, которую нельзя купить и за большие деньги.
После этого испытания Господь и утешил Своего служителя: дворянство и купечество купили ему новый дом.
Как светел был домашний, внутренний быт о. Матфея!
Делая добро, он старался, чтоб даже домашние не видали этого. Если случалось, что дети заставали его плачущим на ночной молитве или дающим большую сумму бедному — он просил, чтоб они никому не рассказывали о том. Один Ржевский приказчик промотал хозяйские деньги и решился утопиться. О. Матфей дал ему 500 руб., но просил молчать. С бедными о. Матфей делился последним. Раз зимою нищий просил у него теплый подрясник. Не имея ничего другого, о. Матфей дал ему свой теплый подрясник и шапку. Его мать стала упрекать его за это. Упав ей в ноги, он со слезами сказал: "Прости меня, матушка. Во всем я готов тебя слушать, а в этом сам Бог не велел мне тебя слушать". Денег о. Матфей никогда не откладывал, а носил их всегда с собой, для раздачи.
Любовь о. Матфея ясно выражалась в том, как он исполнял заповедь о неосуждении. Он считал осуждение одним из наиболее тяжких грехов и называл его дерзким присвоением права Творца. В ближнем он искал не недостатков, а добрых качеств. Слово осуждения ни разу не сорвалось с его уст.
Молитва Иисусова была всегда на его устах, и когда он был один и при посторонних.
Он был приветлив и равен со всеми, ненавидел лесть и унижение. Был прекрасным семьянином; ничего не делал важного без совета с матерью. Сам живой, остроумный — эти свойства старался он развить и в своих детях, задавая им вопросы, требовавшие сметливости. Детям не позволял сидеть без дела, носить щегольскую одежду, не терпел в своем доме мирских развлечений. Часто в зимние вечера, усадив семью за работу, он читал им вслух Евангелие или Четью-Минею.
День его проходил так.
Встав в 3 часа, шел служить утреню; из церкви возвращался, отслужив литургию, в 10, 11 или 12 часов. Тут он, если не было посетителей, засыпал на несколько минут. Через час после литургии скромный обед, потом чтение книг или иное занятие, затем вечерня. Вечером снова чтение или занятие с посетителями, домашними, в 6 часов легкая закуска, в 9 — молитва, в 10 ложился, в 12 просыпался и опять становился на молитву, потом спал до 3-х.
Светла была его жизнь, а находились люди, называвшие его фанатиком, святошею, лицемером.
В 1853 году, в ноябре, о. Матфей был вызван в Петербург, для совещания о воздействии на раскольников. Его упросила остановиться в его доме известная ревнительница православия, Т. Б. Потемкина. По строгости жизни и мудрости о. Матфей стал очень известен в Петербурге, и к нему стекалось много народа. Почти ежедневно он служил.
11 марта 1854 г. он подал в Св. Синод прошение, разрешить ему отправиться на похороны жены. А никаких известий о безнадежном состоянии ее он не получал, хотя знал, что она больна.
13 марта он совершал литургию, а пред вечерней запел панихиду, поминая новопреставленную Марию, и 14 поехал во Ржев. Между тем жена его тихо, неожиданно для всех, скончалась в то время, когда о. Матфей стал служить панихиду. Посланный в Петербург с вестью нарочный уже не застал его.
В апреле о. Матфей вернулся в Петербург и прожил там до июня, до окончания совещания. Но память о нем осталась в столице жива во всех, кто с ним встречался. Здесь он не изменил правил своей простой, трудовой жизни. Знали его и в Москве. Так, знаменитый писатель Гоголь очень дорожил знакомством с ним и вел с ним переписку.
С осени 1856 г. о. Матфей стал видимо слабеть.
Его мучило удушье, но он преодолевал страдания, ежедневно служил, проповедывал, хлопотал за бедных, украшал собор. По просьбе нескольких невинно преданных суду ржевцев, он ездил в Петербург для выяснения дела и дорогой несколько раз был близок к смерти. С наступлением зимы появилась сильная опухоль ног и усилилось удушье. Несмотря на мольбы родных, он все служил. Последний год жизни он не мог уже, даже и ночью, ложиться. И в этом болезненном состоянии он усугубил строгость жизни; изнуренный постом, устав от богослужения, от долгой домашней молитвы, не в силах уже спать — он все исполнял свой долг. Отправляясь в церковь, он был так слаб, что говорил: "Не знаю, приведет ли Господь сегодня отслужить, доживу ли до вечера". 28 декабря он чуть не умер, служа утреню, и послал тотчас за духовником, чтоб готовиться к смерти, но остался жив.
В начале 1857 г. окончательно выяснилась болезнь — водянка. Настал великий пост; он ежедневно служил и проповедывал. Первым приходил он к утрене, замирающим голосом начинал службу; ходя по церкви, шатался, но к концу делался крепче, а во время литургии трудно было думать, что служит умирающий. И всякую литургию он говорил слово — в духе кротком, увещательном, как завещание отходящего отца детям. В субботу третьей недели, 9 марта, он в последний раз пришел в устроенный им собор, говорил слово, но выйти из собора не мог и был вынесен на руках.
Теперь он стал готовиться к смерти. 12 марта исповедывался, приобщался, соборовался. С этого дня до смерти он не принимал никакой пищи. В день смерти, 14 апреля, в Фомино воскресенье, он передал зятю свои последше полтораста рублей, присланные ему к Пасхе, чтоб на них оштукатурить выстроенный им теплый собор. В шесть часов вечера он исповедывался, пересказал все грехи, сделанные им с детства, сам приобщился, потом молился один до 10-го часа. Тогда он лег, в первый раз за всю длинную болезнь; глаза его были обращены к иконам. Потом он оправился, и в 10 1/2 часов вздохнул в последний раз.
20-го его хоронили, — по просьбе граждан, — в соборе, как храмоздателя. Стечение народа было громадное; много было приезжих издалека. После отпевания тело в предшествии святых икон было обнесено кругом храма. Когда подняли гроб, раздалось громкое рыдание народа, заглушая пение.
О. Матфей положен в правой стороне холодного собора в приделе святителя Арсения.
Кончина о. Матфея сопровождалась разными необыкновенными явлениями.
В день и час смерти его жившие в Твери дочь и сын о. Матфея были во сне извещены о кончине отца. Утром брат рассказывал об этом сестре, а сестра брату. Вечером они получили подтверждение этой вести.
14-го апреля одна ржевская жительница, Спиридонова, услыхала ночью унылый звон колокола. Поняв, что скончался о. Матфей, она сейчас же, взяв требник, прочла последование на исход души из тела. Во сне ей явился о. Матфей, благословил и сказал: "Благодарю!"
На четвертый день по его кончине сын о. Матфея, священник Тверской церкви Живоносного Источника в состоянии среднем между сном и бодрствованием получил от отца извещение о его загробной участи. Между прочим, о. Матфей сказал: "Человек, облеченный плотью, не может вместить той славы, которую Бог уготовал любящим Его".
Чрез несколько месяцев по кончине о. Матфея его видел замечательным образом священник погоста Итомли Ржевского увзда, о. Иоанн Итомлинский, хорошо знавший его. Священник этот однажды вечером думал о том, награжден ли о. Матфей за свою святую жизнь. И вдруг его открытым глазам представился великолепный престол. Перед престолом стоял священник в белых ризах, лицо которого было обращено в противоположную сторону… Когда о. Итомлинский повернулся так, чтоб рассмотреть это лицо, он, к своему величайшему удивлению, увидал о. Матфея Ржевского. Он хотел позвать жену, чтоб показать ей, что он видит. Но его дыхание стеснилось, он не мог произнести ни слова. А в это время свет стал исчезать, алтарь как будто свивался, и вскоре в доме воцарилась прежняя темнота.