Страница 37 из 84
- Кать! Ты спишь?
- Почти, - сонно пробормотала я.
- Он на проводы тебя звал.
- Знаю.
- Пойдешь?
- А ты как думаешь? - разозлилась по-настоящему. Демонстративно повернулась лицом к стене, давая понять - разговор окончен. Никита мне не верил. Он, видите ли, считал, что у Ивана - серьезно, а я - так, в куклы играю... Кто бы знал, сколько слез было пролито из-за тех самых "кукол". И, наверное, еще будет пролито. Что-то мне подсказывало это. Вполне достаточно существования Горячевой, например. Молодежь где-то строила БАМ, выносила с пахотного поля бомбы, на худой конец, морально и материально поддерживала чилийцев. Я же ничего знать не хотела, кроме Ивана. Наш комсорг, Валера Чертов, еще в апреле заявил, что меня зря в комсомол приняли - полное безразличие к тому, чем живет страна и все нормальные советские люди. Платить же взносы по две копейки за месяц любой дурак может. Ну и пусть! Для меня важнее очередной привод Ивана в милицию, а не американка Дэвис, защищающая чьи-то там права. Что теперь сделаешь, если я такая? Значит, из меня не получилась ни настоящая комсомолка, ни нормальный советский человек. Мещанка из меня получилась. Прямо-таки хрестоматийная. Ну и Бог с ним! Тут Иван в армию уходит. Без него целых два года жить - подохнешь раньше. И проводы уже завтра. Тоска-а-а...
На проводы я не попала. Может, сама себя чем-нибудь выдала. Может, у отца шестое чувство негаданно появилось. Только он, увидев, что мы с Никитой собираемся уходить, вдруг спросил:
- Куда это вы на ночь глядя отправляетесь?
- Я гулять иду, - поторопилась выдать папочке заранее приготовленный ответ. Старательно отводила глаза. Никогда еще не врала.
- А я - к Ивану на проводы, - заявил Никита, недобро глядя на отца.
Отец помолчал. Похоже, обдумывал ситуацию. Кивнул Никите:
- Ты можешь идти. Только не напивайся.
Повернулся ко мне и сказал, как отрезал:
- А ты, Катерина, дома посидишь. Хватит гулять. Экзамены на носу. Пора готовиться.
- Ну, пап!
- Нет!
Я канючила и упрашивала, готовая зареветь. Никита не уходил. Ждал меня. Нервничал из-за непредвиденного опоздания. С трудом сдерживался. Его коробили подобные сцены. В такие минуты Никита ненавидел отца и презирал меня. Я, как правило, обижалась на брата. Но сейчас на карту было поставлено слишком многое, чтобы еще и на Никиту реагировать. А ради Ивана готова всякое унижение стерпеть. Ха! Отца ничто пронять не могло. Он оставался непреклонен. И тогда Никита не выдержал, попытался вмешаться. Взял и сказал, что меня тоже пригласили, что меня тоже будут ждать. Наверное, решил: отец не будет скандалить, раз приглашение официальное. Куда там! Лишь подлил масла в огонь. Я оказалась и неблагодарной, и дрянью, связавшейся с разными проходимцами, и жизнь свою закончу, как пить дать, под забором, и многое, многое другое. Отец бушевал долго. Когда выдохся, просипел:
- Иди. Иди, если хочешь. Но ты мне после этого не дочь!
Я в отчаянии посмотрела на Никиту. Ну, пусть он придумает что-нибудь! Тот, как будто ждал сигнала, высказался сразу:
- Пошли. Отец успокоится и поймет, что не прав.
Легко было Никите так говорить. Отец давно не имел над ним реальной власти. А мне идти наперекор оказалось не под силу. Струсила. В очередной раз струсила. Испугалась потерять отца. Что могу потерять Ивана, как-то в голову не приходило. Помотала головой и ответила брату:
- Ты иди, Никита. Извинись там за меня. Я не пойду.
Он не стал меня уговаривать. Напомнил прохладненько:
- Я вчера тебя предупредил. Такими вещами не шутят. Но, кажется, мои слова ты не приняла к сведению. Теперь пеняй на себя.
Ушел, громко хлопнув дверью. Отец аж затрясся. Чтобы не видеть его перекошенного лица, ушла к себе в комнату. Рухнула на кровать. Уткнулась лицом в подушку и заплакала.
Разбудила меня мама. Было около полуночи. Я, наплакавшись, заснула прямо в одежде на неразобранной постели. А она терпеть таких вещей не могла, называла их цыганщиной. Вот и разбудила меня. Заставила встать, раздеться, почистить зубы. Пока я стелила постель, раздевалась и совершала другие процедуры, она читала мне мораль. Тихо, убедительно, настойчиво, въедливо. Мне всего лишь четырнадцать. Через полторы недели пятнадцать. Да. Но не выросла пока, чтобы ходить на проводы к взрослым парням. Пусть всего на часок. И в качестве кого? Должна сама представлять, как и что обо мне будут говорить гости Ивана. Соседи тем паче. Не хочу же я так опозорить свою семью. А любовь здесь совсем не при чем. Какая еще любовь может у меня быть в моем возрасте? Все это сказки, глупые выдумки. Начиталась разной литературы, вот и дурю. Кроме прочего, надо иметь достоинство. Девичью честь никто пока не отменял. Потом никому ничего не докажешь. И папа прав. С его мнением надо считаться. Папу надо уважать и слушаться. Придет когда -нибудь мое время. Тогда родители помогут мне сделать правильный выбор.
"Кузнецкий мост и вечные французы...", "...злые языки страшнее пистолетов.", "В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов...". Все это уже было, было. Грибоедовские строки возникали в моей голове сами по себе, как едкие комментарии к маминым словам. А мама зудела, зудела... Не понимала меня. Не хотела понять. Почему? Стояла на стороне отца. Хорошо. Пусть мне нельзя туда пойти. Пусть неприлично. Посочувствовать-то можно? Утешить? Она сама дружила с отцом с седьмого класса. Мне бабушка давно рассказывала. Отец после седьмого класса ушел из школы и устроился на работу, но мама не перестала с ним дружить. Это никогда не нравилось ни бабушке, ни дедушке. И отец им не нравился. Однако они не встревали. Не запрещали. Что же мама-то? Не помнит, какой была сама?
Я засыпала, оскорбленная не столько запретом отца, сколько позицией матери.
Утро оказалось еще невыносимей, чем вечер. Меня разбудил Никита, вернувшийся домой без нескольких минут в восемь. Нетрезвый. Шумный. Интересно оказалось наблюдать за пьяным братом. Он остановился против моей кровати. Стоял, пошатываясь.
Я села на кровати, зевая и кутаясь в одеяло. Мерзла от чего-то. Утро казалось серым, тоскливым. Жить было не интересно.
- Проводили? - спросила равнодушно, лишь бы не молчать. Тишина пугала больше всего остального.
- Тебе не все равно? - язык у Никиты ворочался с трудом, заплетался.
- А как Иван?
Думала, Никита не ответит. Выкажет мне свое отношение мимикой, жестами. Но он ответил.
- От счастья, что ты не пришла, напился в дым. Во всеуслышание пообещал Горячевой жениться на ней после армии.