Страница 28 из 84
- Дима! Сядь правильно. Иначе заработаешь горб.
Димка ничего не ответил. Скорчился еще больше. Я смотрела на него и заводилась. Только замечаний больше не делала. По школьному опыту знаю - бесполезно. До откровенной грубости за эти четыре дня Димка пока не докатился. Молчал. Не хотел общаться. Но, кажется, именно к этому все идет. Грубости и хамства от него я не перенесу. Все эти годы сын, - ласковый, покладистый, - был светом в окошке, самым важным для меня человеком. Ради Димки пришлось отказаться от всей прошлой жизни, от самой себя. Потерять его - значит потерять все. Вот и молчу. Жду, когда у него накипит. Может, выкричится, выплеснется и мир между нами восстановится?
Заверещал телефон. Это Лидуся позвонила. Обычно она набирала наш номер по понедельникам и средам. А по субботам приходила в гости. Но сегодня, если мне память не изменяет, четверг?
- Катюсик! У тебя ведь завтра только два урока?
- Да.
- Значит, время есть. Приходи сейчас ко мне.
Я чуть было не поинтересовалась: "Для чего?" Хорошо, вовремя остановилась. Не успела обидеть человека. И так всю жизнь, сама того не замечая, обижала.
К Лидусе не ходила давным-давно. Это, потому что тетя Маша сердилась. Не могла простить мне вынужденного притворства перед Димкой. Ей хотелось слышать от меня "мама", а от Димки "бабушка". Но я до сих пор не считала возможным ворошить старые грехи. У меня нестерпимо болела душа, все существо мое корчилось, когда я заглядывала к Лукиным. То единственное, чего мне хотелось, в чем заключалось мое счастье, было неразрывно связано с этой семьей и утеряно мной навсегда по собственной дурости. Не вернешь, не исправишь. Лукины обижаются, но, по крайней мере, не догадываются о моих мучениях, не жалеют меня. Я боялась их заботливого сострадания. Еще совершенно невыносимо было смотреть на Лидусино счастье. У нее хороший, любящий муж, прелестная дочка. Мир и лад в семье. Искренняя радость за Лидусю не мешала обиде на весь мир и на себя заполнять мою душу.
- Давай, лучше ты ко мне?!
- Я уйти из дома не могу, а ты очень нужна.
Колебалась недолго. Сейчас лишь три человека в моей жизни были дорогими и близкими: Димка, Лидуся и Никита. Родители не в счет. Мы, конечно, теперь встречаемся иногда. Но я так и не смогла простить им прошлого. А отец до сих пор возмущен моим поведением в 91-м году. Называет меня не иначе, как "ельциноидной дерьмократкой". И они, и я сохраняем дипломатические отношения исключительно ради Димки. Во всяком случае, Лидуся мне гораздо ближе их. Она всегда при нужде подставляла свое плечо. Без всяких просьб, между прочим. И всегда кстати. Сама же о помощи не просила ни разу.
- Ты одна? - осторожно спросила я.
- Одна, одна, - поторопилась с ответом Лидуся. Знала точно, лишь при таком условии я соглашусь придти.
- Хорошо. Сейчас забегу.
Повесила трубку. Посмотрела на сына. Как он? Димка выглядел хмурым и встревоженным. Явно прислушивался к моему разговору с Лидусей.
- Чего уж, - буркнул мне, насупившись. - Иди.
Я стояла, не решаясь оставить его одного. Он не слишком жаловал Лидусю. Обычно бывал недоволен нашими встречами. А тут, к моему изумлению, проворчал:
- Чего стоишь? Иди. Она же тебя ждет.
Вот. Даже сын меня подталкивал. Пришлось надевать плащ и туфли.
- Мам! - напомнил Димка. - Ты фартук забыла снять.
И верно, забыла. Сняла фартук, но идти на кухню поленилась. Повесила его в ванной, поверх банного полотенца. Тянула время, размышляя, не забыла ли еще чего? Ну, не хотелось мне туда идти!
Однако пошла. На улице задрала голову и посмотрела на наши окна. Димка из кухни наблюдал за мной. Бледный и всклокоченный. Недоброе предчувствие кольнуло вдруг сердце.
Иногда расстояние между Лидусиным подъездом и моим казалось крохотным. Сегодня же оно почудилось мне непреодолимым. Изнывая от необъяснимой тревоги, я поднялась на второй этаж. Позвонила в 47-ю квартиру.
- Заходи, открыто, - крикнула из-за двери Лидуся. Ее голос был приглушен льющейся водой. Стирает она, что ли? Я вошла. Заглянула в ванную. Так и есть. Стирает.
- Проходи в комнату. Я сейчас.
Лидуся сдула со лба влажное колечко темных волос. Руки по локоть в мыльной пене. Лицо в бисеринках пота. Но ни руки, ни лицо вытирать она не стала, снова занялась стиркой. Предупредила, чтоб я туфли не снимала. У них, дескать, грязно. И по полу дует.
Какие тут туфли?! Я только заглянула в большую комнату и сразу лишилась способности шевелиться. Вообще. Язык присох к гортани. Такого предательства от Лидуси не ждала. И ведь как чувствовала!
- Наконец-то, - сказал Иван.
Он сидел за столом. Пил чай с вареньем. Не улыбался. Но, кажется, и не злился. Такой знакомый... До мельчайшей черточки... И такой чужой...
- Не стой столбом, проходи, - он протянул руку к серванту и, не вставая с места, достал еще одну чашку. Для меня, наверное. Я перевела дух. Кто бы мог подумать, что Лидуся столь коварна?! И что мне теперь делать? Сбежать? Извиниться и уйти под благовидным предлогом. Можно даже без предлога. Нет, сбежать - это как-то по-детски. Сесть рядом и спокойно пить чай? Да я подавлюсь первым же глотком.
Иван не стал дожидаться, пока хоть какое-нибудь решение созреет в моей голове. Спокойно поднялся, подошел, приобнял за талию. Меня в жар кинуло от одного его прикосновения. Он не заметил. Повлек к столу, по дороге терпеливо объясняя:
- Стесняться не нужно. Ты здесь свой человек. Мы в некоторой степени даже родственники.
Я вздохнула поглубже и с вызовом спросила:
- А кто тебе сказал, что я стесняюсь?
- Сам вижу, - отозвался он, усаживая меня на стул. Сел напротив. Подперев щеку рукой, долго вглядывался. Словно искал в моем лице что-то очень нужное для себя. Наконец рассмотрел. Со вздохом сказал:
- Ну, здравствуй.
- Здравствуй.
- Долго же ты ко мне шла.
Он наливал мне чаю. Покрепче. Еще помнил такие мелочи. Я разглядывала рисунок на скатерти - крупные золотистые и сиреневые цветы, - собиралась с мыслями. Долго, говорит, шла? Он этого не знает. Да и не может знать. Я шла к нему всю свою жизнь. Но не преодолела и половину пути. Страх - сильное чувство. Иногда он бывает даже сильней любви.
- Ты с каким вареньем любишь?
- Что?