Страница 11 из 66
Из всех философов и публицистов XVIII в. особенно высоко ставила Екатерина Монтескье, знаменитую книгу которого она называла «своим молитвенником». Его сочинения она изучала особенно старательно, и в ее устах не было лучшей похвалы, как признать данное произведение достойным пера Монтескье.
Наряду с «президентом» Монтескье Екатерина ставила только одного Вольтера. Когда в Петербурге было получено известие о кончине Фернейского философа, Екатерина, пораженная этой утратой, писала барону Гримму: «Дайте мне сто полных экземпляров произведений моего учителя, чтобы я могла их разместить повсюду. Хочу, чтобы они служили образцом, хочу, чтобы их изучали, чтобы выучивали наизусть, чтобы души питались ими; это образует граждан, гениев, героев и авторов; это разовьет сто тысяч талантов, которые без того потеряются во мраке невежества».
С нескрываемой антипатией Екатерина относилась только к одному Руссо. Быть может, ей не нравился его идеализм, его отвлеченная риторика; или, быть может, своим прорицательным умом она понимала, куда ведет та идея равенства, которая лежит в основании философской доктрины Руссо, и предугадывала возможность постановлений знаменитой ночи 4 августа 1789 г. Насколько опасным в глазах Екатерины было все то, что выходило из-под пера Руссо, видно из ее Высочайшего повеления, изданного вскоре по вступлении на престол. «Слышно, что в Академии Наук, — читаем мы в этом интересном документе, помеченным 6 сент. 1763 г., — продают такие книги, которые против закона, доброго права и которые во всем свете запрещены, как, например, „Эмиль“ Руссо. Надлежит приказать наикрепчайшим образом Академии Наук иметь смотрение, дабы в ее книжной лавке такие непорядки не происходили».
И как только стало обнаруживаться резко революционное настроение французского общества, в отношениях Екатерины с Францией наступает глубокая и, даже на первый взгляд, неожиданная перемена. Развиваясь на тех самых либеральных идеях, которая как бы предначертали всю программу великой революции, Екатерина была далека от мысли, что между литературой XVIII в. и принципами 1789 г. была тесная логическая связь. Лучшие французские писатели, как, например, Вольтер, говорила Екатерина, были роялистами; все они отстаивали тишину и порядок. Даже в разгар великой революции Екатерина продолжала верить в лояльность передовых писателей XVIII в. и открыто заявляла, что Национальное собрание должно будет сжечь сочинения французских философов, так как в них заключается протест против всего того, что ныне происходит во Франции. Ее сильно оскорбило сделанное кем-то замечание, что еще до революции Вольтер проповедовал начало анархии. Императрица готова была еще допустить, что французские философы и писатели XVIII в. ошибались, считая народ расположенным к добродетели и способным к правильному мышлению, между тем как теперь, по словам Екатерины, оказалось, что эти «адвокаты и прокуроры и все изверги» пользуются философией, как средством оправдания самых ужасных преступлений.
Гельвеций (портрет Vanloo)
Еще до наступления революционных событий у Екатерины, так же, как и у других представителей просвещенного абсолютизма, можно подметить некоторое противоречие между либеральными принципами и проводимыми в жизнь практическими мероприятиями. Но эти противоречия особенно ярко бросаются в глаза в исходе ее царствования, когда французская революция, по словам П. Н. Милюкова, заставляет ее выступить на борьбу с мечтами своей юности. В эти годы русская императрица, которую прежде называли «философом на престоле», становится во главе европейской реакции.
Екатерина, еще задолго до революции, интересовалась положением дел во Франции; но, ослепленная внешним блеском Версальского двора и громкими успехами французской дипломатии, она, подобно многим современникам, не подозревала существования того глубокого внутреннего кризиса, который, в конце-концов, привел к грозным событиям 1789 года. В конце 70-ых годов она писала своему послу при французском дворе графу Чернышеву, что ей не нравится легкомыслие королевы Марии-Антуанеты, смеявшейся при каждом случае, между тем как ей следовало бы вспоминать о поговорке: «rira bien, qui rira le dernier». В беседах же с французским посланником графом Сегюром она нередко касалась вопроса о расстройстве французских финансов и осуждала расточительность Версальского двора.
Единственный выход для французского правительства из создавшегося к концу 80-ых годов затруднительного положения Екатерина видела в активной внешней политике. «Надо спустить, — говорила она, — натянутые струны во вне страны; тогда они перестанут точить и подтачивать ее, как черви корабельное дно». Но, тем не менее, она вовсе не допускала мысли, что революционные события наступят так скоро. «Я не придерживаюсь мнения тех, — писала она Гримму еще в апреле 1788 г., — которые полагают, что мы находимся накануне великой революции». Несколько позднее, в августе 1789 г., она говорила своему статс-секретарю Храповицкому: «Со вступления на престол я всегда думала, что ферментации там быть должно; ныне не умели пользоваться расположением умов». Таким образом Екатерина, можно сказать, была застигнута врасплох событиями 1789 года, и этим, быть может, следует объяснить то, что от нее ускользнул весь смысл великого французского переворота.
Как видно из переписки Екатерины с Гриммом за 80 годы, она много внимания уделяла тем государственным деятелям, которыми окружал себя Людовик XVI. В ее письмах встречается целый ряд отзывов о Неккере, Калонне, Мирабо и др.; она касается в них и собрания нотаблей и тех обещаний, которыми связал себя Людовик XVI по отношению к французскому общественному мнению. Особенно сильное впечатление на русскую императрицу производили два человека: это Неккер и Мирабо.
Известная работа Неккера «О хлебной торговле» была прочтена Екатериной в 1777 г., и императрица, по ее собственному признанию, была поражена глубиной суждений автора; она причисляла его книгу к классическим сочинениям и выразила надежду, что, авось, удастся этому талантливому государственному деятелю вывести Францию из создавшегося опасного положения.
Отставка Неккера в 1781 году была для императрицы весьма неожиданным и неприятным событием. Она открыто заявляла, что Людовик XVI сделал, по ее мнению, глупость, «наступив ногою на славу великого человека». Называя отставку Неккера «большой победой для его врагов», она писала Гримму, что «этот редкий человек пронесся над Францией, как приятное сновидение». «Какой безумец этот французский король! — читаем в другом ее письме: — он по своей наивности лишает себя услуг столь одаренного человека». По поручению императрицы Гримм даже заказал для нее портрет знаменитого министра. Но несколько лет спустя Екатерина круто меняет свое отношение к Неккеру; она уже не верит в его достоинства, осуждая вслед за Людовиком XVI его новаторский образ мыслей. Его проекты в 1787–89 гг. она называет «филантропическими утопиями». Как только вспыхнула революция, Екатерина прямо возненавидела Неккера, считая его виновником наступившего кризиса, обвиняя его «в чрезмерном тщеславии и в изменчивости убеждений». Она радовалась в 1795 г., что Гримм прервал все сношения с бывшим министром, который в ее глазах был «достоин ненависти» и о котором она выражалась не иначе как: «ce tres vilain et bete Necker».
Екатерининская комиссия 1767 года
Грановитая палата… Третье заседание комиссии. Читается Наказ. С одной стороны расположились депутаты, с другой «президиум» комиссии. Депутаты сидят на скамьях, расставленых рядами. В первых рядах — депутаты правительственных учреждений, среди них новгородский митрополит Дмитрий (Сеченов) — депутат Сената. Далее идут депутаты гг. Москвы и Петербурга и Московской и Петербургской губернии, в том числе гр. Петр Ив. Панин, гр. Алексей Гр. Орлов и др. Наконец депутаты остальных губерний — дворяне, горожане, крестьяне, казаки; инородцы — калмыки, чуваши, немцы. На депутатах нагрудные депутатские знаки — золотые медали на золотых цепочках с вензелем императрицы (Е) на одной стороне и словами «блаженство каждого и всех 1766 г. декабря 14 дня» на другой.
«Президиум» комиссии составляют — маршал Александр Ильич Бибиков (стоит), генерал-прокурор кн. Александр Алексеевич Вяземский (сидит по левую руку Бибикова) и директор — с правой стороны.
Около депутатских скамей — налои, за которыми стоят чиновники, ведущие протоколы заседаний и передающие «президиуму» заявления депутатов.
7 августа 1767 года, около 11 часов дня. А. И. Бибиков читает Наказ. Депутаты с глубоким сосредоточенным вниманием слушают чтение. На лицах иных умиление.
В дневной записке (протокол) этого заседания сделана следующая любопытная заметка: «Надлежит отдать справедливость всему почетному господ депутатов собранию, что оное оказало себя достойным получить, данный Наказ: прилежание, восхищение и, если смею сказать, жадность, с которой было слушано сие сочинение, довольно сие доказывает. Сердечное движение, чувствие, до высшей степени доведенное, на лицах всех начертаны. Многие плакали, но сии слезы умножились, когда прочли статью, в которой сказано: „Боже сохрани, чтоб после окончания сего законодательства был какой народ больше справедлив и, следовательно, больше процветающ. Намерение законов наших было бы не исполнено: несчастие, до которого я дожить не желаю“».