Страница 68 из 71
— Правда, человек, которого обвиняют в убийстве, — продолжал он, — совершенном якобы из ревности, вероятнее всего, невиновен…
— Перестань.
Он удивился, оказывается, ему было приятно причинять ей боль. Именно так: не сразу, а постепенно, не щадя, рассказать наконец Ванде обо всем. Как она будет себя вести? Плакать? Он никогда не видел, чтобы она плакала. И может быть, хоть на короткое время станет понятной и естественной.
— Ты должна меня выслушать.
Ему казалось, что Ванда скажет: «Не хочу» — или попытается убежать, он предполагал, что потом, мучаясь от любопытства, она сама попросит, чтобы он рассказал, добровольно согласится на эту болезненную операцию.
— Я знаю, — сказала она.
— Что ты знаешь?
— Все, что мне нужно. О Стасиньке… и о его смерти. Нет, не надо ничего говорить.
— Но почему же ты…
— Так нужно было.
— Не понимаю. Объясни мне, что ты знаешь.
— Уже поздно.
— Я тебе не верю. Ты избегаешь, боишься правды.
— Ты как ребенок: непослушный, невоспитанный ребенок. Не понимаешь самых простых вещей. Тебе хочется обязательно рассказать. Зачем? Ты не подумал о том, что если бы я и в самом деле хотела, то давно бы тебя попросила? Ты меня все время о чем-то спрашиваешь, я же тебе вопросов не задаю. Значит, у меня есть на то свои причины. Я все время одна, Стасинька приходил редко, ты теперь приходишь чаще, но я думаю, что это тоже скоро кончится. Иногда я хожу по городу, иногда разговариваю с людьми; редко, но разговариваю. И у меня есть все, что необходимо для жизни, и я знаю все, что мне нужно, а вы знаете так много, что в этих ваших знаниях уже не может быть правды, ведь правда одна и она проста, а у вас нет ничего, кроме лжи и обмана. Нет, я не думаю, что ты хочешь меня обмануть; ты не можешь иначе, и Стасинька не мог иначе. Вы очень похожи.
— Я совсем не похож на Юрыся.
— Конечно, нет, — улыбнулась она, — я шучу. Но так же, как он, ты благородный, добрый, очень честный человек и жертвуешь собой ради других.
— Перестань! Это…
— Не сердись на меня. Я очень не люблю, когда на меня сердятся. Сейчас ты послушаешь радио, а я вымою посуду. Если хочешь, можешь ложиться.
Потом, у себя дома, сидя за пустым письменным столом — пора наконец браться за работу, а то он потерял все контакты и заказы, — Завиша думал об этой ночи, совсем не похожей на все предыдущие, которые он провел с Вандой. Как будто ей удалось наконец освободиться от всего, что ее сдерживало, Ванда стала свободной, счастливой и искренней, она была агрессивной и требовательной, а Завиша подчинялся ласкам, о которых не мог раньше и мечтать, и чувствовал себя просто смущенным, потому что Ванда выполняла такие его прихоти, о которых он не смел до сегодняшнего дня заикнуться. Всегда по-супружески покорная и почти демонстративно отказывающаяся от возможности чувствовать самой, теперь она так же демонстративно проявляла свои чувства, как бы желая показать Завише, что именно в эту минуту, именно сейчас, она по-настоящему счастлива.
Утром Ванда вела себя как обычно, только в тот момент, когда она целовала его на прощанье, ему показалось, что на ее лице появилась не то ироническая, не то грустная улыбка, как будто говорящая: «Все-то я о тебе знаю, такой уж ты человек».
Смешной, стареющий тип, подумал Завиша. Ноги в носках вытянуты под письменным столом, потому что куда-то пропали домашние туфли, и, как всегда, утром немного побаливает то место, где печень. Хочешь, чтобы я поверил, что ты меня любишь? Давай избавим друг друга от признаний, это хуже, чем стареющая нагота или запоздалые любовные игры. Лучше не говори ничего: каждое слово, которое ты сможешь придумать, покажется неискренним и лживым. Это не я скрываю от тебя правду, а ты, наглухо закрытая и недоступная, прячешь все от меня.
Сидя за столом и зная, что через минуту ему придется поднять телефонную трубку, Завиша думал о том, что он сейчас как тот молокосос из легионов, как щенок, влюбленный первый раз в жизни, рядится в разноцветные перья, а слова, которые приходят в голову, истерты, как старый, поношенный мундир. Ты скрываешь от меня, скрываешь от меня… Женщина, тайна, дымка, неведомое… Блондинка с Пивной улицы, вдова, любовница незадачливого сотрудника «двойки»… Почему, черт возьми, она не хочет уезжать?
Завиша взял телефонную книгу, но в этот момент зазвонил телефон. Поднимая трубку, он уже знал, кто звонит. Тот, кто должен был объявиться, тот кого он ждал: Наперала.
И прежде чем он сел за круглый стол в плохо освещенном кабинете Напералы и взял сигарету, которую ему предложил майор, он понял, что сейчас не он, Завиша, разыгрывает эту партию и что к концу игры, — а ведь когда-то этот конец он представлял себе совершенно иначе, — у него почти нет козырей, ибо все, что он еще может бросить на полированную, красного дерева, поверхность стола, обернется против него.
Владек смотрел на старого приятеля внимательно и даже сердечно, казалось, что он переполнен чувством искренней дружбы, что в нем живет память о давних общих делах, о боевых подвигах и о твердом мужском братстве.
— Ты плохо выглядишь!
— Возможно, — пробормотал Завиша.
Не он вел сегодняшний разговор, это стало ясно с первого слова, с той минуты, когда они пожали друг другу руки в секретариате Напералы, а майор произнес, как обычно: «Прости, что тебе пришлось подождать, ведь ты знаешь, какая у нас работа!» Теперь он мог морочить Завише голову старыми воспоминаниями, произвольно меняя темы, растягивая разговор, для того чтобы подойти к главному вопросу в тот момент, когда ему это будет выгодно. Ротмистр с самого начала вынужден был обороняться на позициях, на которых — и он это знал — ему долго не продержаться, поэтому он заслонялся, как старым щитом, своим ленивым безразличием и осторожным молчанием.
— Что у тебя слышно? — спросил Наперала. — Я думал, что ты вот-вот объявишься. Очень было бы кстати. Забываешь о старых друзьях. Рюмочку выпьешь?
— Да.
— У меня «Старовин». Давай за твое здоровье. Все еще занимаешься объявленьицами?
— Сам знаешь…
— Знаю, знаю. Не очень-то ты разговорчив. И напрасно дуешься. Наперала все помнит.
Они посмотрели друг на друга. Завиша тащил его тогда по траве, потом нес через речку, с трудом вытаскивая ноги из грязи. А когда наконец положил его под куст, увидел лицо Напералы — неподвижное, серое, похожее на гипсовую маску.
— Я быстро забываю, — буркнул ротмистр.
— Это невозможно забыть, браток, — заверил его Наперала. — Честно говоря, я сам хотел зайти к тебе, — продолжал он, — чтобы по-дружески, вечерком… Но сам знаешь, как у меня. Ну и к тому же нам надо несколько вопросов согласовать, — обрадовался он тому, что нашел подходящее слово. — Да, согласовать. Мне кажется, что ты не относишься к нашей встрече слишком уж… официально. Разве может такое быть: я и ты — официально? — удивился майор.
— Налей еще, — сказал Завиша.
Наперала наполнил рюмки. Он смотрел, как ротмистр пьет, ловко вливая водку в рот.
— А может, ты хочешь мне что-нибудь сказать? — спросил майор.
Завиша счел его вопрос риторическим, и, пожалуй, это было очко в его пользу. Теперь он не собирался менять тактику; любая попытка атаковать должна была кончиться неудачей. Завиша ясно понял, что уже ничего не хочет от Напералы, ему не хочется с ним играть. Вначале, когда он занимался делом об убийстве Юрыся по поручению, как ему казалось, Вацлава Яна или для Вацлава Яна, он мог, а может быть, даже обязан был поговорить с Напералой, потому что тогда они разыгрывали партию на одной шахматной доске. Тогда бы он попытался найти в его позиции слабые места, напасть на Владека и дать ему бой на равных. И даже собирался победить. Теперь уже ничего добиться было нельзя, даже ничьей, потому что дело велось не против Напералы и не в поддержку не очень-то ясных планов полковника Яна, а в более широком и важном смысле оно непосредственно касалось лично его, Завиши-Поддембского. Он остался на поле боя один, ибо не хотел и не мог думать о возможных союзниках. С ним не было даже Фидзинского. Молодой человек сухо проинформировал его о беседе с Круделем и о дальнейшей судьбе приятеля Эдварда Зденека. И вообще они встретились случайно на углу Крулевской улицы; Фидзинский провожал красивую девушку, он попрощался с ней у дома, а потом назвал Завише фамилию: Виснич. Они как раз собирались вместе ехать в Закопане, Эдвард получил отпуск. При этом он смотрел на ротмистра с беспокойством, будто опасаясь, что Завиша может им как-то помешать.