Страница 6 из 40
Больше всего нас раздражали старинные местные семьи, чьи мужчины были на войне или погибли в ходе боевых действий. И женщины, и их дети-подростки и палец о палец не ударили, что нас приводило в бешенство. Государство выделяло столько средств на их поддержку, эта публика могла жить по-королевски. Но почему, например, хотя бы просто не убрать за собой в доме? Мы видели, как эти прежде трудолюбивые и простые женщины, державшиеся за счет L. Schein10 (сельскохозяйственные продукты — яйца, масло, бекон, курятина и т. д.), вдруг начинали приобретать для себя новую одежду и велосипеды. А совсем скоро их можно было встретить только по пути в парикмахерскую или в кино.
Была установлена норма работы — тридцать часов в неделю, но, к сожалению, за ее соблюдением никто не следил, и никто не работал. Обычно находились одни и те же испытанные отговорки — нужно было постирать, испечь хлеб, забрать ребенка, чувствовала себя плохо, дождь пошел и так далее. В отдельных случаях приходилось обращаться к окружному начальству и просить их принять решительные меры, но и после этого весь следующий месяц женщины клятвенно заверяли нас исправиться, а сами продолжали сидеть сложа руки.
Их фронтовики-мужья исхитрялись отправлять посылки своим семьям с разных фронтов, их доставляли из Швеции, Норвегии, Финляндии, Дании, Румынии, Франции, Голландии, Италии и других стран. Там были вещи, которые эти люди ни за что бы не приобрели в Германии. По ним без труда можно было точно определить, где воюют их родственники.
А в целом все обстояло не так уж и плохо. Бомбардировки случались редко (у русских было мало пилотов), кроме незначительных налетов на Кенигсберг или Эльбинг11 или на важные участки железной дороги. Обязательное затемнение считалось бесцельной и обременительной мерой.
Единственной проблемой было отсутствие товаров. На деньги можно было покупать кое-что, однако товары и продукты питания были строго рационированы. Алкоголь и табак были чуть ли не редкостью. Но здесь, да и в других случаях, нас выручали сельскохозяйственные продуктовые и товарные карточки.
В то время к фермеру правильным было обращаться так: «владелец наследственного крестьянского двора — милостью Гитлера». Подходящее обращение, потому как по законам Гитлера владелец наследственного крестьянского двора получил неслыханные до Третьего рейха преимущества. Каждый, кто владел участком земли от 7,5 до 125 гектаров, переходил в разряд владельца наследственного крестьянского двора, но стать таковыми могли в порядке исключения и более крупные землевладельцы (например, как я). Хозяевами таких ферм были либо стопроцентные нацисты, либо те, кому удалось каким-то иным путем доказать лояльность партии — в области искусств, науки и так далее (этот экзамен я с треском провалил).
В любом случае, согласно существовавшим законам и по причине привилегий, полагавшихся каждому подходившему под данную категорию фермеру, успех был гарантирован. Неудивительно, что после нескольких лет такой сытой жизни хозяева ферм теряли охоту работать. Они получали большие денежные суммы от государства, им простили все долги, и последнее, но не менее важное — на их земле горбатились обходившиеся дешево иностранные рабочие. Все это позволяло фермеру принадлежать к так на-
JL
' ПГ
зываемым сливкам общества. Увы, он быстро, слишком быстро привыкал к роскошной и беззаботной жизни.
Старая рабочая телега и телега для воскресных выездов уступили место автомобилю, который теперь ржавел в углу сарая, так как топлива все равно не хватало. И фермеру оставалось только вспоминать добрые и беспечные времена, ныне ставшие прошлым. Веселые поездки, автомобиль и полный бумажник исчезли раз и навсегда.
Жизнь была отличной, если ты был владельцем наследственного крестьянского двора; такие вооружались «личным партийным номером», становились владельцами автомобиля и совсем немного времени проводили в работе на поле и по хозяйству. Соответственно, они чаще появлялись в городских инстанциях и в кабинетах партийных бонз. Некое чувство «сытости» всегда окружало их, и самые важные вопросы после многолетней практики решались легко и просто — выбрось правую руку вперед в нужный момент да и прокричи погромче «Хайль Гитлер»12.
Фермеры, получившие такой статус, стали верными последователями фюрера, как и весь рабочий класс, им не на что было жаловаться. В глубине сердца они молились, чтобы ничего не менялось. Когда Адольф обращался к народу со своими бесконечными воззваниями так: «Я обращаюсь к самым преданным мне рабочим и фермерам...», он был абсолютно прав. И рабочие, и фермеры искренне поддерживали и фюрера, и его режим.
Вряд ли стоит что-нибудь добавлять к законам, касавшимся владельцев наследственного крестьянского двора. Не раз большие начальники из НСДАГМ и «Имперского земельного сословия» (Reichsnaehr-stand) советовали мне придержать язык. Я знал, что, если буду продолжать в том же духе, составители черного списка, в котором я еще долгое время буду значиться «несогласным», постараются от меня «избавиться»13 14.
Это происходило так: сначала упразднялось право управления. Потом конфисковывали ферму или дело, а затем заключали под стражу до суда. Следующий этап — KZ (концентрационный лагерь)15, и там, если повезет, все заканчивалось быстро. В газете появлялась маленькая заметка, из которой остальные узнавали, что Мистер X оказал сопротивление или пытался бежать и по этой причине был застрелен.
И ты был вынужден смириться, чтобы избежать преследования. Любое вмешательство или судебное разбирательство редко имело место. Но если такое случалось, в 9 случаях из 10 его результаты приводили в полное уныние и без того подавленного подателя петиции.
Также случалось, что некая безобидная городская мастерская или, к примеру, фабрика, производящая сосиски, консервы, обувь или инструменты, попадала в поле зрения высокопоставленного и достойного члена партии. И как же он получал ее? Очень просто.
JL “IГ
Хозяин мастерской или управляющий внезапно оказывался под следствием, без какой-либо очевидной причины. Следователи допрашивали персонал или прислугу и при желании всегда могли найти какое-либо «нарушение». Вряд ли эти расследования были законными, тем более что проводились «Рабочим фронтом» или «Рабочими попечителями», которые, преследуя свои цели, лишали владельца возможности управлять своим предприятием. В результате для управления требовался подходящий человек. Начинались поиски (на самом деле это уже было давно решено), и вскоре кто-нибудь просто получал должность16 управляющего.
В подобных ситуациях адвокату было очень сложно представлять интересы лишенного прав владельца в суде, как правило, он получал упреждающий «сигнал» в самом начале судебного разбирательства, грубо говоря, ему советовали отказаться от дела. Обычно события развивались по следующему сценарию: адвокату сообщали, что дело носит политический интерес и что решение легко может быть принято за стенами суда. Получив эту информацию, некоторые адвокаты «все понимали», другие же (правда, их было мало) проявляли твердость характера особенно если имели хорошие отношения с неподкупными представителями власти. С такими связями хороший адвокат мог бороться даже с гауляйтером17, при усло-
10
Landwirtschaftlicher — «сельскохозяйственный», чек или талон, используемый для распределения продуктов во время войны.
11
Ныне Эльблонг (Польша).
12
Все официальные деловые переговоры начинались и заканчивались официальным нацистским приветствием.
13
Национал-социалистическая рабочая партия Германии.
14
Gashahn abdreht, дословно — «перекроют кислород».
15
Немецкое слово — Konzentrationslager, аббревиатура — KZ или
16
Иногда его награждали землей, как во времена федалов.
17
’Департамент Геринга: термины, которые использует Борн, — Ministerium и Dienststelle (свободный перевод — департамент). В данном контексте Борн скорее всего не имеет в виду Германа Геринга, главу Reichsluftfahrtministerium (министерства авиации). Если он имеет в виду того самого Геринга, то это один из лидеров нацистской партии, всемогущий начальник немецкой экономики и промышленности, в частности, начальник Reichswerke Herma
2 Похоже, это был один из братьев Борна. Почему он не упоминает об этом, неясно, возможно, политическая обстановка была неопределенной на момент написания воспоминаний.