Страница 28 из 40
В первый день проходим гигиенические процедуры, а потом моемся. Все вещи заключенных содержатся в полном порядке. Здание новое, построено немцами под распределительный лагерь. Парикмахерам было приказано полностью обрить все волосы на теле. Даже женщин бреют наголо. У нас, военнопленных, есть преимущество — нам оставляют волосы на голове. Все остальное полностью оголяют. Женщины и девушки с голыми черепами обретают вид пациенток психиатрической больницы.
Затем мы отправляемся в канцелярию, где на каждого заводят дело и где каждый получает личный лагерный номер. Мой номер — «8293». «Обыск» в их обычной манере проводится так тщательно, что любой уличный грабитель позеленел бы от зависти. В предыдущем лагере мы кое-чем разжились, теперь у нас забирают абсолютно все, «на депозит». Я был счастливым обладателем зубной щетки и половинки расчески, эти вещицы вызывали зависть и пристальное внимание даже у людей в форме. Меня отзывают в угол комнаты и спрашивают, в каком отряде СС я служил.
— Если признаешься, тебе ничего не будет.
— Но, пан, я вынужден вас снова разочаровать. Я ничего не боялся никогда, и не боюсь сейчас. Катитесь вы к черту!
Должно быть, я перегнул палку, это уже был «бунт на корабле», и через час другая группа снова забрасывает меня теми же вопросами и предложениями.
— Тебе не придется работать — будешь жить с товарищами в отдельных бараках, — и так далее.
Этим вертухаям не удалось подкупить меня даже сигаретами. Я бы с удовольствием притушил у них на макушке такую желанную, горящую сигарету, но тут мне возвратили зубную щетку и расческу.
Н)ам предстоит пробыть в карантинных бараках, как минимум, 20 дней. В первые же часы мы получаем представление о жизни здесь — на нас обрушивают целый свод правил и наказаний за их нарушение. В разделенных на кубрики помещениях, рассчитанных на 6—9 человек, толкутся вдвое больше. Центральное отопление не работает. Двери и окна должны оставаться открытыми круглые сутки. Кровати, на которых не разрешают сидеть, без матрасов и простыней, в комнате 3—4 стула и маленький столик. На стенах и потолке, отделанных деревянными панелями, как и на оконных стеклах, и застекленных дверях, не должно быть ни капли воды. В небольшом промерзшем кубрике постоянно находилось 15—20 человек, и все они дышали. Естественно, стены и потолок запотевали, стоило хоть на несколько минут закрыть дверь или окно. За каждую обнаруженную капельку воды назначали наказание: полдня обитатели комнаты должны стоять на холоднющем полу под присмотром старшего солдата и его заместителя, голыми по пояс у распахнутого окна, руки за голову вплоть до окончания «обработки». И, вдобавок, всем провинившимся вдвое урезали паек.
Вот так мы и лечились, и закалялись на холоде. Насекомых тут нет, даже клопы в этом аду не выживают — замерзли. Что до меня, я и понятия не имел, сколько может вытерпеть человек на холоде.
Еда здесь лучше и всегда выдается вовремя. Утром — четверть литра кофе, в обед — литр наваристого, вкусного супа (хотя совсем без мяса и жира), а вечером мы получаем 250 граммов хлеба на человека и еще литр супа, хотя уже не такого вкусного. По воскресеньям вместо супа по вечерам дают четверть литра кофе или чая. Конечно, не бог весть сколько, но наши привыкшие ко всему желудки не протестовали.
Никто из тех, кто прожил эти 20 дней карантина в П[отулице], не забудет их никогда. Каждый день, точно в назначенное время, приходили доктора и осматривали раны, но разве на таком холоде определишь, болен человек или здоров? У всех на языке было: отправка домой или же лагерная жизнь, успевшая всем опостылеть.
На Рождество на плацу поставили огромную елку, и все без исключения должны были участвовать в празднестве. По команде запели рождественский гимн «Тихая ночь, святая ночь». Мы пели по-немецки, отчего наши хозяева пришли в бешенство, и на головы «празднующих» посыпался град ударов дубинками. Некоторым нанесли очень тяжелые увечья.
Были сформированы профессиональные группы, созданы отдельные рабочие группы и приписаны к различным баракам. Только нам, военнопленным, разрешили жить вместе. Бараки неотличимы друг от друга — условия жизни и удобства везде одинаковы. 250—300 человек на барак, 30 человек впритык друг к другу в помещении. Для начальника барака был отведен крохотный кабинет у входа, на каждое помещение — свой старший, который отчитывался начальнику барака.
Везде абсолютная чистота. Уборкой занимаются женщины, пока заключенные на работе. Только трудоспособные живут в этих бараках, больных и слабых тут же переводят и размещают в так называемых бараках для больных. Там они получают паек «Котел II» («Kettle II»), а мы — «Котел I» («Kettle I»), это значит, что работающим полагается на 1 литр больше супа и дополнительно 250 граммов хлеба, пайка же для больных не хватало, чтобы просто выжить. Со временем мы убедились, что получавшие «Котел II» истощены настолько, что рано или поздно попадают на «песчаный холм». Поляки кормили только тех, кто работал на них, да и эти люди получали ровно столько, сколько требовалось, чтобы не умереть от голода. Те, кто лезет из кожи вон на работе, те были на хорошем счету и получали бонусы — хлеб или остатки табака. Это «образцовые работники», передовики, и все остальные должны равняться на них. Естественно, эти работники, в основном поляки, не пользовались особым авторитетом у всех остальных, но зато они находились под защитой польских надсмотрщиков.
Примерно та же категория, чаще всего, куда хуже — capos (надзиратели, которые не работают с нами); те даже не могут определиться, кто они есть — то ли поляки, то ли немцы. Чтобы ублажить своих работодателей, они доносят на своих товарищей и заставляют подчиненных им работников вкалывать до седьмого пота. Вооруженные милиционеры на 95% совершенно безграмотны, их можно описать одним словом — головорезы. Эти упиваются своей ролью извергов, издевающихся над больными, истощенными и беззащитными немцами.
Руководитель работ — всевластный хозяин соответствующих профессиональных отраслей. Его заработная плата зависит от производительности труда остальных, как и его карьера зависит от жестокой эксплуатации рабочих.
Naczellnik (начальник) — самый главный управляющий, весь лагерь целиком подчиняется ему. Секретным, политическим отделом командует speziallnie. Отдел можно сравнить с немецким гестапо или русским НКВД, его боятся абсолютно все. В свое время это специально созданное ведомство привело к катастрофе Германию; ныне то же самое происходит в Восточной Европе, а завтра, возможно, аналогичные банды будут править и в других странах. Но до каких пор?
Я записался в группу, работающую на ферме в 10 минутах ходьбы от лагеря. Конечно, по причине физической слабости о работе в полном смысле этого слова не может быть и речи. Тут мне помогли многолетние навыки и знание дела. И, несмотря на мое состояние здоровья, меня все же оставили в группе.
Начальник наблюдал за мной, наверное, ждал, что из меня выйдет угодливый, вышколенный помощник
или бригадир. Поэтому и освобождал меня от самой тяжелой работы.
Иногда нам выпадали задания, выполняемые после основной работы, и я с радостью за них брался, потому что за это разрешали «прихватить» чуть вареной картошки из корма для свиней. Еще был целый ряд работ, с которыми мы справлялись в обеденный перерыв, что обеспечивало нам краткий доступ на лагерную кухню, где мы получали добавку супа. На протяжении дней и месяцев девиз был один — жратва. Постоянный голод служил мощнейшим стимулом, и поляки весьма умело пользовались этим, выжимая из нас все силы.
Те, кому выпадала возможность работать на складе, возвращались с карманами, набитыми зерном, и, если рядом не было доносчиков, конечно же, тут же устраивали банкет. Если везло и удавалось изловчиться, то время от времени мы жарили на углях в кузнице добытую на стороне репу или картофель. Если свиньям давали вареный картофель, а мы в это время работали, их кормушки очень быстро пустели. Некоторых свиней регулярно поили молоком, кормили кашей, обрезками мяса и другими «деликатесами». Иногда мы, выставив пару человек на стреме, отгоняли свиней от кормушек. Жаль было, конечно, бедных свинок, которых мы объедали, но перспектива набить живот перевешивала.