Арабская жена

Я закрываю глаза и чувствую все усиливающуюся огненную боль, широко опоясывающую спину и низ живота. Какая-то слизь вытекает из меня широким потоком, что немного уменьшает боль. Через минуту у меня начинаются первые судороги, и я уже хорошо понимаю, что это значит. Я должна как можно быстрее найти душевую. С туалетного столика беру декоративный ножичек для конвертов и, согнувшись пополам, выхожу наружу. В этот момент преодоление дистанции даже в сто метров становится для меня невозможным. Частые схватки разрывают мой живот, я падаю на колени, затем снова встаю. В последнюю минуту становлюсь под душ, пускаю холодную воду и сажусь на корточки, выдавливая из себя маленького окровавленного мальчика. Он не двигается, даже не шевелится. Я осторожно дотрагиваюсь до него пальцем, подолом платья вытираю ему личико, но это ничего не меняет. Жизнь не хочет возвращаться к нему. У меня отошло детское место, потом я оторвала кусок ткани от платья и завернула в него останки моего ребенка, как в саван. Я еще долго сидела под водой летней температуры, смывала с себя грязь, и кровь, и все дерьмо этого мира. Затем постирала окровавленное платье, майку и надорванные трусы. Одежда молниеносно высыхает на непрекращающейся жаре. Я копаю ребенку маленькую могилку под опунциями, приваливаю ее камнями, чтобы дикие собаки не вырыли, и направляюсь к дому. Сейчас уже знаю наверняка, что должна ждать до сентября, и ни минутой дольше.

Болезнь Али достигла последней стадии. Я думала, что в жару постоянно включенный кондиционер должен был овевать больного, но в его состоянии легко схватить воспаление легких. Сижу с инструкцией, которую мне оставили, чтобы я знала, что ему давать и от какой болезни. Все время необходимы лекарства для укрепления организма и повышения сопротивляемости при лейкоцитозе. Грибок и язвы у него были изначально, и поэтому лечить их уже нечем. Следующий пункт — описание пневмонии. Значит, они прекрасно знали, как будет протекать болезнь, и, несмотря на это, оставили его тут на мучительную смерть без профессиональной медицинской помощи. Хотя я знаю, как много зла сделал Али, как много в жизни натворил, он не заслуживает этого.

— Дедушка, Али задыхается. У меня предписание, что нужно давать кислород, — говорю я холодным тоном старику, который вылеживается в блаженном удовольствии на матрасе в тени оливкового дерева.

— Мы только и ждали, когда ты с этим придешь, — заявил он. — Сейчас возьму парней и все это внесем наверх.

— Много ли места это займет? Там уже и так невозможно двигаться.

— Это что-то вроде газового баллона в кухне, только немного тоньше и выше. Каждую ночь ставится за кроватью, у головы больного, но можно и сбоку, — объясняет дед.

— Наверное, к этому еще что-то нужно, такой механизм для дозирования и трубки, и…

— Мы тут не собираемся играть в больницу двадцать первого века. Должен быть кислород — кислород есть. А также баллон, трубка и маска, — прерывает он меня, на удивление резко поднимаясь на ноги. — Через пять минут все будет наверху. Рамадан, Хамуд, ко мне, парни!

Управилась со всем, что они принесли, потом вытащила из комнаты одно кресло, ножки кровати отодвинула на пару сантиметров к самой стене. Может, еще что-нибудь убрать?

— Давай, давай! — слышу я голоса. Али смотрит на меня с удивлением, не может извлечь из себя ничего, кроме мокроты.

— Спокойно, сейчас тебе будет легче дышать, — утешаю я, вытирая пот с его лица.

Через пару минут после подключения примитивной аппаратуры больному стало намного легче. Али получает тут же дозу пенициллина и морфина и впадает в нездоровый сон, а я сижу около него без движения и смотрю с сочувствием. Из задумчивости выводит меня чмоканье — классический арабский зов. Оборачиваюсь в сторону открытых дверей и вижу Рамадана с большой, обернутой в полотенце бутылкой фанты в руке. Слюна приливает в мой рот: давно не пила ничего подобного.

— Что такое? — говорю ему, однако грубо.

— Может, вы хотите в такую жару выпить чего-нибудь другого, кроме воды? — задает он глупый вопрос.

— Это дед для нас купил или ты утащил из кухни?

— Был в магазине. Мороженое хотел купить, но не донес бы. Может, когда-нибудь пойдешь со мной, тогда съедим на месте…

— Ты меня на свидание приглашаешь или как?! Ведь я не свободна! Mamnu’u!

— Дед разрешил, сказал, что хорошо…

— Как это называется?! — Я не могу поверить собственным ушам и, задыхаясь от такого подвоха, зло осведомляюсь: — Спросил у старшего?!

— Так положено, — говорит он, как воспитанный парень. — Еще Наджма с нами бы пошла…

Я вырываю бутылку у него из рук, вбегаю в комнату Али и захлопываю с треском дверь.

Все аж задрожало, а больной, чуть приоткрыв глаза, тихо спрашивает:

— Что это? Что происходит?

Я вижу, что ему уже намного лучше, чем утром.

— Ничего такого, — говорю я нервно, сквозь стиснутые зубы. — Дали попить что-то сладенькое, холодное и газированное. Большой праздник.

Он смотрит на меня внимательно, уже более осознанно.

— Наверняка это принес твой любимец Рамадан?

— Не шути надо мной, а то ничего не получишь, ни капельки. Все сама выпью. — И потягиваю содержимое большой бутылки так, что жидкость течет по моему подбородку.

Слегка утолив жажду, я наливаю фанту в пластиковую кружку и подношу ее к сожженным горячкой губам Али. Не знаю, может это ему навредит, но…

— Спасибо, конечно, но этот газ и химия выжгут на губах еще бо́льшие раны. Это не для меня, выпей все. — Осторожно отодвигает мою руку. — В следующий раз присоединюсь, — говорит он, подмигивая.

— Может, что-нибудь съешь? Мягкий бисквитик, например. Залью его молоком, и будет легко глотать.

— Нет, спасибо, я не голоден. — У него такой благостный взгляд, как будто он смотрит на меня с того света.

— Полечу вниз сказать, чтобы тебе приготовили бульон из цыпленка, это самое лучшее для легких, правда, действует, как лекарство. — Я срываюсь с места и выбегаю.

Через минуту, вспотевшая, но довольная собой, я вернулась. Али не переменил позы, и я уж подумала, жив ли он. Он моргнул, и я с облегчением вздохнула.

— У тебя было такое лицо, как будто ты увидела привидение. — Он смеется одними губами.

— Али, не пугай меня, прошу тебя. — Я сажусь рядом, беру его ледяную и влажную ладонь в свою горячую руку.

— Однако Аллах надо мной сжалился, а я думал, что он для удобства меня проклял.

— Как это?

— Я вернулся из прекрасного центра в Америке, где умирал бы под чуткой опекой чужих, преданных делу людей. Идиот! Затосковал по дому, по семье. Когда они меня увидели, удрали. «Да мы целое состояние, извращенец эдакий, на тебя выбросили, оплатили все, а ты нам такие номера откалываешь и приезжаешь сюда, в Ливию?! В таком виде?! Недостаточно того, что счета из-за тебя у нас как волной смыло, так еще должен семью компрометировать!? И в голову не берет! Что за урод, что за эгоист!» Спорили неделю и решили отправить меня в пустыню, где легко исчезает каждый… Тут ведь никто ни о чем не спрашивает, а эта семейка уже не один раз занималась отбросами нашего большого величественного клана. Лишь бы только не утратить доброго имени.

— Ну и в чем же твое счастье, где же этот перст Божий?

— Я встретил тут добрую женщину, которая стала моим опекуном, моей Беатриче, моим поводырем. Сейчас мне не страшна смерть, так как наихудшее я прошел с тобой…

— Успокойся, — прервала я его, сконфуженная этим признанием.

— Дай мне договорить до конца, так как у меня нет сил с тобой перебрасываться шутками. Спасибо за все, но тебе уже пора. Начинается туристический сезон, и это твой единственный шанс. — Осторожно, двумя пальцами он прикасается к моему запавшему животу. — Я не спрашиваю, почему или как это случилось, но сейчас у тебя больше шансов. Спасайся, сделай это не только для себя, но и, прежде всего, для своих детей. Вытаскивай их из этого края, где честь приказывает родителям оставлять детей, когда те нуждаются в помощи, где предают и позорят хороших жен и закрывают глаза не на одно преступление. Дай им нормальную жизнь в нормальном правовом мире.