Голоса с улицы

Внезапно Хедли понял, в каком мире жили Дейв и Лора. Хорошо организованные враги были готовы их уничтожить, и Гоулдам пришлось обратиться к одному из этих врагов за помощью. Пришлось сдаться: они были не в силах сопротивляться. Это неправильно, Хедли понимал, что это совершенно неправильно, но им больше некуда было пойти.

Гоулды не просились в этот мир – точно так же, как и он сам. Они появились на свет независимо от собственной воли. Но теперь, когда они находились здесь, их присутствие вызывало злобу, словно они родились в результате преступного сговора, какой-то тайной интриги. Словно самим фактом своего существования и стремления жить, как все, они совершали что-то запретное, ухитрялись проворачивать темные делишки.

А великие разоблачители всего-навсего привлекали внимание к этим делишкам. Показывая на Гоулдов, они доказывали реальное существование заговора. Гоулды подтверждали теорию самим фактом своего рождения. Теоретиков оскорбляло уже то, что Гоулды занимали место и дышали воздухом. Они и так требовали слишком многого. Теоретики должны были просто-напросто показать, что Гоуды существуют, и этого достаточно. Показать, что евреи могут стоять на углу улицы, сидеть в кинотеатре, водить автобус или рассказывать анекдоты по радио – где бы ни появился еврей, он доказывал постулат теоретика. Еврей не представлял опасности лишь после того, как прекращал свое существование. Лишь своей скоропостижной смертью он мог смыть позор, загладить вину за попытку выжить.

Думая об этом, Хедли видел, как сильно Гоулды похожи на него. У него тоже не было места. Но он все равно не испытывал к ним сочувствия. Потому что не испытывал сочувствия к самому себе. Где-то в страшной глубине души, на самом ее донышке, он презирал их за то, что они были жертвами – точь-в-точь как презирал самого себя за то, что тоже был жертвой. Он не хотел быть похожим на них. Не хотел, чтобы его принимали за одного из них – одного из объектов гонений. Ему хотелось выбраться на волю, стать выше этого.

Хедли не довольствовался тем же, чем довольствовались Гоулды. Они стремились сохранить самую малость, которой обладали, и не требовали большего. Но сам он требовал большего. И ненавидел их за то, что они позволили Соррелу попрать их чувства. За то, что они позволили это именно ему.

Гоулды были слабым, безгласным, гонимым подобием его самого, и Хедли яростно пытался порвать с этим образом. Он больше не мог его выносить: «Стюарт Хедли – жертва». Образ Марши Фрейзьер тоже прояснился. Она олицетворяла другую его сторону – сильную, расчетливую, безжалостную, деятельную. Она знала, чего хочет, и делала то, что хотела. Ничто не могло ее остановить. В душе Хедли что-то отозвалось, восхитилось этими ее качествами – ее уверенностью, четким самоощущением. Он восхитился ею и… испугался. Но Хедли тянулся к этой призрачной грезе, она влекла его к себе.

– Что у тебя там? – добродушно спросил Фергессон, который вдруг вырос перед ним с протянутой рукой. – Дай посмотреть.

Хедли моргнул, в смущении запнулся и замер: он не заметил, как подошел Фергессон.

– Вам это будет неинтересно.

Фергессон посерьезнел.

– Меня интересует все, что ты читаешь в рабочее время, – он почувствовал досаду и вину. – Что это, непотребный журнальчик? Фотографии девиц?

Хедли неохотно передал ему «Суккуб». Положив его на прилавок, Фергессон быстро пролистал страницы.

– Видите? – агрессивно сказал Хедли: от дурного предчувствия у него загорелись уши. – Говорил же вам, что это вас не заинтересует.

– Господи, – тихо сказал Фергессон.

– Что случилось?

Фергессон скривился в отвращении. Он выронил журнал, словно тот кишел паразитами.

– Где ты взял эту дрянь?

– Дал один человек, – уклончиво буркнул Хедли.

Фергессон бросил на него злобный, негодующий взгляд.

– Что с тобой такое? Как тебе это удается?

Хедли уязвленно, обиженно пробормотал:

– Что – удается?

– Боже правый… Ты всегда умудряешься вляпаться в какую-нибудь дичь. У тебя к этому талант. Стоит появиться чему-то бредовому, ты уже тут как тут. У тебя что, мозги настроены на всю эту белиберду? Как ты умудряешься?

Задрожав, Хедли забрал журнал.

– Что я читаю – это мое личное дело, – словно в тумане, он засунул его обратно в папку. – У нас свободная страна: я могу читать все, что захочу. И вы меня не остановите. Вы не запретите мне это читать. Понятно?

Покачав головой, Фергессон с каменным лицом зашагал прочь.

Хедли не понес «Суккуб» домой, а припрятал в подсобке, за старой витриной «этуотер кент», чтобы никто не нашел.

Вечером Хедли снова задумался над этим. Куда он ввязался? Возможно, Фергессон и прав. Легко представить, как Хорас Уэйкфилд носит с собой экземпляр «Суккуба» и незаметно достает его из-под полы, показывая знакомым. Тайком пересказывает статьи немногим избранным, кому можно доверять. Держит его наготове, сидя в «Здоровом питании» и поглощая тапиоковый пудинг с морковным салатом. Как та статья Джорджа Бернарда Шоу о вакцинации… очередной запас патронов для обстрела растленного мира.

Он мог представить, как Уэйкфилд радуется тайным сведениям о мировом господстве евреев. Узнай Уэйкфилд о «Протоколах сионских мудрецов», это привело бы его в возбуждение, в подлинный восторг!

Эллен внесла тарелку растаявшего ванильного мороженого, которое она взбила в морозилке.

– Стью, – сказала жена, – о чем ты думаешь?

– Ни о чем, – ответил Хедли, взяв мороженое.

– Фергессон… сказал тебе что-нибудь о покупке того универмага? Мне кажется, он доведет это дело до конца. Судя по тому, что рассказала мне Элис…

– Нет, – кратко ответил Хедли. – Он ничего не говорил.

И, закрыв тему, снова предался раздумьям. Хедли шел по длинному коридору, конец которого скрывался из виду. Но именно это его и притягивало. Новизна. Не пережевывание давно известного и не повторение избитых ситуаций из прошлого. Он никогда раньше не сталкивался с таким человеком, как Теодор Бекхайм. Никогда не встречал такой женщины, как Марша Фрейзьер, и не вертел в руках «Суккуб». Он даже не знал, что означает слово «суккуб».

Достав с полки словарь, Хедли стал быстро в нем рыться. Он и сам не знал, что ожидал найти, но, в любом случае, удивился. «Суккуб – демон мужского пола, который принимает женский облик, для того чтобы совращать мужчин с пути добродетели, вступая с ними по ночам в половое сношение». Слово произошло от латинского succubare, «лежать снизу», и succuba, «блудница». Хорошенькое название для журнала. Хедли закрыл словарь и спрятал его.

На следующий день, во вторник, он подготовился заранее.

– Я сегодня обедаю с одним человеком, – сказал он Фергессону. – В полдень, хорошо? Мне нужно вовремя выйти.

Проверявший накладные Фергессон крякнул и кивнул, ничего не ответив. Спускаясь по лестнице на главный этаж, Хедли осознал, что идет по лезвию бритвы: Эллен могла узнать тысячей способов. Ей мог рассказать Фергессон. Она могла зайти к нему в магазин, пока он будет сидеть с Маршей. Ей мог проговориться Дейв Гоулд. Ну, и так далее.

Придется либо выложить все начистоту, либо забыть обо всей этой истории.

Пока Хедли раздумывал, не забыть ли обо всей этой истории, в магазин вошла Марша Фрейзьер.

Как и прежде, она была в облегающих слаксах без карманов, перетянутых широким кожаным поясом, и в плотной клетчатой рубашке. Желтовато-рыжие волосы она зачесала назад, а под мышкой держала гигантский кожаный портфель. Остановившись у главного прилавка, Марша медленно огляделась и увидела Хедли.

Тот поспешил к ней.

– Привет, – сказал он, – я получил журнал.

Она задумчиво кивнула.

– Вы можете уйти из магазина?

Хедли помчался наверх, сказал Фергессону, что уходит, схватил пальто и понесся вниз по лестнице. Марша уже устремилась к выходу и безучастно застыла в дверях, явно не желая терять времени. Запыхавшись, он догнал ее.

– Куда вы хотите пойти? – спросил Хедли. Уже наступил полдень, и люди повалили толпами. – Как насчет этого места? – он показал на «Здоровое питание». – Идет?