Страница 83 из 120
– Подержи ее!
Карк, словно клещами, стискивает Ваде руки выше локтей. Костыга достает из мешка паклю, левой рукой разжимает ей рот, а правой – забивает его паклей. Они, как велела княгиня, снимают с Вады исподнюю рубаху и надевают на нее дневную, подпоясывают девушку поясом с ножом и гребнем, а на голову ей надевают золотой венчик. Перстенек же, о котором упоминала княгиня, и так у нее на пальце. После этого Ваде связывают руки.
– Не забыть бы чего, – бормочет Костыга, – надо все в точности, как велела княгиня…
В мучительной задумчивости он чешет в затылке, а взгляд его словно приклеился к золотому венчику.
– Что ж теперь-то? – беспомощно вопрошает он.
– Теперь в мешок ее, – подает голос Карк.
– Ах, да, в мешок! – с облегчением отзывается Костыга.
На Ваду надевают мешок.
– Погоди, не завязывай, – спохватывается Костыга и стягивает с Вады мешок.
– Зачем добру пропадать, – хохотнув, говорит он и снимает с Вадиных волос венчик. – А ты возьми перстенек!
– Что ты! – испуганно возражает Карк. – Княгиня не велела ничего брать!
– Так ведь не узнает!..
Карк колеблется.
– Вот какой ты друг! – обиженно гнусавит Костыга. – Я возьму венчик, а ты перстенек не возьмешь, а сам после пойдешь и донесешь княгине, что я ее ослушался?
– Что ты, Костыга, ничего я не донесу! Клянусь Волосом!
– Да-а, не донесешь! – продолжает гнусавить Костыга. – Знаю, как ты не донесешь…
И вдруг злобно рыкает:
– Бери перстенек, коли ты мне друг!
Карк сдергивает с Вадиной руки перстенек и примеряет его, он не лезет ему даже на мизинец.
– Не важно, – дружелюбно говорит Костыга, – ты ведь не собираешься его носить! Спрячь его. Эх, дураки мы были – ничего не взяли у Красавы! Ладно, больше уж не будем дураками…
На них только драные шапки, не имеющие названия, да холщовые рубахи до колен, подпоясанные веревками. Карк прячет перстенек под шапку, а Костыга повязывает веревку под рубаху, на голое тело, и цепляет на нее Вадин венчик. Теперь они снова надевают на Ваду мешок, и Карк завязывает его в ногах.
– Не особо затягивай узел, – говорит Костыга, – на берегу все равно развязывать – камень класть…
Карк закидывает мешок на плечо, они наугад шагают из дома в темноту и почти наощупь направляются к северо-восточной городской стене. Мало-помалу глаза их привыкают к темноте и они начинают двигаться увереннее, хотя и не перестают то и дело оглядываться и замирать. Поднявшись на гульбище, идущее по верху стены, они бросают Ваду за пределы города, привязывают к заборолам веревку и спускаются сами.
Вне города они идут уже спокойнее и быстрее. На всякий случай Угорьско обходят стороной. Дойдя до обрыва, они швыряют Ваду вниз, чтобы зря не тащить ее, хотя ноша, правду сказать, и не тяжела. Лодка, как и говорила княгиня, на обычном месте. Сбежав вниз, они находят подходящий камень и кладут его в мешок к неподвижной девушке.
– Не шевелится! Убилась, верно, когда со стены упала, – говорит Карк, старательно завязывая мешок.
Положив мешок с девушкой на дно лодки, они веслом отталкиваются от берега, и течение подхватывает лодку…
…Наутро кому-то понадобились Вадины снадобья, но Вады дома не оказалось. Не появилась она ни в этот день, ни в другие дни… Все решили, что она собирала где-нибудь в лесу свои травы и ее задрал зверь. Кияне сильно скорбели, ведь была она последняя в роде Киевичей, к тому же слыла искусной врачевательницей и никому не отказывала в помощи.
Князь Оскольд с дружиной справил по последней Киевской княжне тризну, но курган пока насыпать не стали, надеясь что где-нибудь отыщется ее тело.
Могучий Оскольд ходит, как тень, с ним боятся заговаривать…
А Костыга с Карком через несколько дней после тризны уже не овчары, а конюхи…
Глава двадцать третья
КОНСТАНТИН ФИЛОСОФ И МЕФОДИЙ
В город больше десяти человек, притом без оружия, все равно не пустят, таков здесь порядок, корабельщики это знают, потому их внимание не слишком занимает крутая дорога, ведущая к главным городским воротам. Пушной товар и круги воска, привезенные из Киева, они продадут здесь, на берегу, здесь же купят у корсуньских виноторговцев, сколько надо, крепких таврических вин в узкогорлых корчагах и всего, чего пожелают.
Начальник городской стражи, узнав, что приплыли посланцы тех самых русов, которым в прошлом году патриарх и его царственность обещали прислать вероучителей, с разрешения городского епарха впускает в город князя Дира и еще нескольких русов без оружия. Для греков все прибывшие – «русы», только называют их греки на свой лад – «росы». А еще – «тавроскифы» или просто «скифы».
По дороге Кукша, единственный из русов, говорящий по-гречески, узнает от провожатых, что вероучители чернец Мефодий и священник Константин по прозвищу Философ[180], бесстрашно вышедшие навстречу полчищам русов, живут в монастыре святого Дионисия Ареопатита, но русов ведут не в монастырь, а в гостиницу, что рядом с домом городского епарха, потому что в монастырь язычникам нельзя. Обычно русов в город не пускают вовсе, те, кто приплывает по торговым делам, останавливаются на подворье за пределами города, но ради такого важного случая по просьбе священника Константина Философа сделано исключение.
Улицы Корсуня вымощены светлым камнем, как и дорога, ведущая к берегу, они узкие, с домами в два яруса, из того же камня, что и мостовые, окон на улицу почти не видать, а те немногие, что есть, забраны узорными железными решетками.
Зато много наружных лестниц, ведущих на второй ярус. Они очень оживляют вид улиц, без них было бы слишком однообразно и уныло. На улицах Корсуня повсюду чем-нибудь пахнет – то тухлой рыбой, то жареным луком, то какой-то непонятной кислятиной.
Русов приводят в гостиницу. Узкий сводчатый проем соединяет улицу с внутренним двориком, в котором устроен четырехугольный мраморный водоем, посередине водоема из разверстой пасти медного льва бьет струйка воды, в водоеме плавают причудливые рыбки с выпученными глазами.
Бесшумно появляется служанка, для каждого из русов находится небольшая отдельная комната с застеленной кроватью, столом и двумя стульями. Еще в комнате стоит бронзовая лохань на ножках, луженная изнутри, и скудельный обливной кувшин – оба сосуда предназначены для омовения. На стене над лоханью висит бронзовое зеркало. В углу справа от двери стоит скудельная посудина с двумя ручками и тяжелой деревянной крышкой. В комнате одно окно, но света достаточно. Служанка любезно предлагает каждому русу отдохнуть с дороги.
Разговаривает со служанкой Кукша, ему нравится предлагаемое жилище. Но остальные русы явно недовольны, они заявляют, что комната слишком мала. Вскоре выясняется, что они решили, будто их всех собираются затолкать в одну эту комнату.
Узнав, что по такой комнате будет у каждого, они выражают еще большее недовольство – их не устраивает житье отдельно друг от друга, им нужно непременно быть вместе. Служанка в растерянности, ей, как видно, еще не приходилось слышать от постояльцев столь диковинных требований. В конце концов она исчезает и появляется вновь уже с пожилым греком, вероятно, хозяином гостиницы.
Когда Кукша повторяет ему требование русов, грек не выражает удивления, он просто приглашает русов следовать за ним, а служанке велит принести зажженный светильник. Он ведет русов по лестнице в подвал и отворяет дверь в большую комнату с высоким потолком.
Здесь под самым потолком расположены низенькие оконца, через которые проникает тусклый свет, всюду в беспорядке стоят кровати, широкие скамьи, обтянутые кожей, столы, стулья и прочая домашняя утварь. В углу комнаты свалены кучей тюфяки и подушки.
Кукше, жившему в греческом доме у Епифания, понятно, что их привели в кладовую. Хозяин оставляет русам светильник, показывает кувшин, в котором хранится масло для светильников, велит служанке принести в комнату скудельную посудину с деревянной крышкой и уходит. Кукшины товарищи довольны, они отодвигают от одной стены всю утварь и застилают освободившееся место тюфяками впритык один к другому. Так что спать они лягут почти так же, как у себя в Киеве, в гриднице.
180
Священник Константин Философ незадолго до смерти постригся в монахи с именем Кирилл. Как звали Мефодия до принятия монашества, мы не знаем. Ныне святые братья известны всем как Кирилл и Мефодий.