Страница 109 из 120
Большая же часть Кукшиного пути проходит мимо пустынных болотистых мест, которые начинаются сразу за Торгом, и он плывет вдоль них, пока на другом берегу не показывается Нов-город. Проплыв немного повыше, про запас, Кукша пересекает Волхов и причаливает у городских мовниц.
Поприветствовав у ворот сторожу и войдя в Город, он останавливает пробегающую служанку и спрашивает, как ему найти княгиню Ефанду. Служанка, махнув рукой на один из высоких, как башня, теремов, снова устремляется по своим делам. Там женский дом! – понимает Кукша и идет туда. Возле терема он просит какую-то женщину, тоже куда-то спешащую, сообщить княгине Ефанде, что ее ищет Кукша.
Женщина бежит по лестнице, по гульбищу и скрывается за низкой дверью. Вскоре она возвращается, так же бегом, и говорит, что княгиня велит ему войти.
Кукша поднимается на гульбище, толкает дверь и, склонившись под притолокой, входит в высокий покой. Прямо перед ним за прялкой сидит светлоглазая улыбающаяся ведьма Сигню.
В обширном покос, за прялками сидят еще несколько женщин и девушек. Покой освещен открытым волоковым оконцем и жировыми светильниками. Здесь нет очага, но в углу круглится глинобитная печь. Княгиня работает наравне с остальными, отмечает Кукша, ему это знакомо, такой же обычай и в Норвегии и в Киеве. Кукша склоняется перед ней:
– Княгиня, шлет тебе поклон Шульга.
– Долго же ты собирался навестить нас! – говорит княгиня Ефанда. – Как тебе живется в Нереве?
Кукша начинает обстоятельно рассказывать о своей неревской жизни, но княгиня перебивает его, и не мудрено, ведь княгиня – это Сигню, а Сигню еще с норвежских времен не выносит, когда ей что-нибудь обстоятельно рассказывают или объясняют.
– Хельги о тебе справлялся, – говорит она, – он очень хочет, чтобы ты вступил в княжескую дружину. Просил даже уговорить тебя.
Кукша принимается объяснять, почему он этого никак не может сделать, но Сигню снова перебивает его:
– Пойдем, навестим князя. Он будет тебе рад.
Она встает, стряхивает с подола волокна кудели, и они выходят из покоя.
Князь Рюрик тоже живет не в варяжской постройке, а в таком же тереме, что и Сигню, – как видно, на варяжский лад здесь, в Нове-городе, только гридница, она для больших пиров удобнее словеньских изб, да и ночевать в ней, в случае нужды, может сразу много народу. Зато в словеньских избах теплее, в них никакая стужа не страшна, только знай топи! А вот красных сеней на высоких, покрытых резными узорами столбах, таких как в Киеве, Кукша не приметил вовсе.
– Смотри, кто к нам пожаловал! – весело говорит Сигню, входя в ложницу князя Рюрика и пропуская Кукшу вперед.
Князь Рюрик полулежит на подушках на широкой дубовой кровати. Рядом с ним в долбленом кресле сидит человек с большой пышной бородой и длинными волосами, борода и волосы у него вьются мелкими кудрями. Цветом они напоминают почерневшее серебро. Глаза его полуприкрыты пленкой век, похожих на птичьи.
При появлении Сигню смуглое лицо его едва уловимо меняется, как будто светлеет. «Наверно, это и есть тот самый Авраам, для которого я привез письмо, – догадывается Кукша, – он похож на обитателей Жидовского города. Почему только у него длинные волосы? Киевские евреи говорили, что Авраам – раб, а рабов стригут наголо, как овец…»
Пышнобородый улыбается и нараспев произносит:
– В ложницу легкой походкой входит Инфанта, Ликом прекрасным затмившая светлое солнце!..
Сигню отвечает ему дружеской улыбкой. Она садится на кровать рядом с Рюриком и берет его руки.
– Холодные! – говорит она словно с укором и начинает растирать их, а через некоторое время прикладывает их к своим щекам.
– Вот так лучше!
После этого она оборачивается к Кукше и неожиданно сообщает:
– Мы с князем приняли княжну Ваду к себе в воспитанницы!
Через несколько мгновений Сигню встает и говорит:
– Не станем мешать вашей беседе. Я покажу Кукше твою усадьбу, может быть, ему захочется здесь остаться. Хельги просил меня уговорить его.
Они покидают Рюрикову ложницу. Кукша ждет, что княгиня Ефанда начнет показывать ему хозяйственные и жилые постройки, надежные городские стены и прочее, он полагает, что Рюриковой усадьбой она скорее всего назвала Нов-город. Но княгиня Ефанда, судя по всему, и не собиралась этого делать, она сразу направляется к конюшне и велит оседлать двух коней, конюх подводит им гнедых красавцев и вместе с Кукшей быстро седлает их. Кукша помогает княгине сесть в седло – ей мешает подол длинной рубахи, – и они скачут прочь за городские ворота.
Однако и за пределами городских стен она не обращает ни малейшего внимания ни на скотные дворы, ни на кузницы, ни на сады и огороды.
– Скоро вернется с охоты Хельги, – говорит она, – поедем его встречать!
И они скачут рядом мимо садов-огородов, по житной стерне, через перелески, но ведущий наездник все-таки она. Придет ей в голову хлестнуть коня, они оба пускаются вскачь, а захочется перейти на шаг, оба едут шагом. Кукша со своим конем лишь повторяет, как тень, то, что делает Сигню.
Слева от них между деревьями блестит могучий Волхов. Но вот путь их пересекает река Малый Волховец. На самом деле это не река, а рукав Волхова. Тропа здесь поворачивает направо, и они трусцой едут вдоль ивовых зарослей, отделяющих тропу от воды.
– Он в меня влюблен, – говорит Сигню.
Кукша не спрашивает, о ком речь, это понятно и так.
– Хаскульд и Тюр привезли Авраама в подарок моему брату Харальду, чтобы задобрить его, – ведь они вернулись из похода без тебя! – а каждый знает: с конунгами лучше жить в мире… Они много чего привезли, но это был самый ценный подарок. Авраам многое умеет: делать украшения из золота и серебра, лечить людей и животных, он может говорить, читать и писать на разных языках… Викинги захватили его в Испании, когда возвращались из похода… Одному из них понадобился лекарь, и местные жители указали на Авраама… Викинги прозвали его Мавром, потому что там, где его захватили, почти все жители – мавры. С этим прозвищем он и прибыл в Норвегию. Когда мы подружились, я, конечно, стала называть его настоящим именем. Но прозвище так и прилипло… Уже здесь, в Хольмгарде, я пыталась вернуть ему имя, однако после моих настойчивых внушений лишь некоторые иногда называют его Оврам… Поэтому служанки, которых ты спрашивал про Авраама, и не могли помочь тебе в поисках…
На пути у Сигню и Кукши речка, впадающая в Волховец, она прозрачная, с чистым песчаным дном. Сигню решает, что здесь необходимо напоить коней. Не спешиваясь, они дают коням налиться, перебредают речку и едут дальше.
– Несмотря на то, что Харальду рассказали обо всех достоинствах Авраама, он, конечно, послал нового раба в хлев, и тот спал на навозе вместе с остальными рабами… Ты же знаешь Харальда!.. Но я вытащила Авраама из хлева, я ведь еще упрямее своего брата. Авраам лил и чеканил запястья, перстни и другое узорочье. И рассказывал мне о далеких странах. Учил меня своему языку. И римскому. Вскоре мы уже могли разговаривать так, что посторонние нас не понимали…
Сигню с улыбкой поворачивается к Кукше:
– Я заметила твое недоумение, когда Авраам назвал меня Инфантой. Это он меня так прозвал – еще в Норвегии. Инфантами в Испании называют принцесс, дочерей тамошних конунгов. Понемногу все в усадьбе – и служанки, и Харальдовы мужи, и сам Харальд – стали звать меня Инфантой. Когда ко мне посватался ютландский конунг Рюрик, я выпросила у Харальда Авраама себе в приданое. Здесь, в Хольмгарде, меня называют «Ефанда», потому что здешние люди все переиначивают на свой лад. Хельги они называют Олегом, Хаскульда и Тюра – Оскольдом и Диром, Авраама – Оврамом…
Неожиданно Сигню пускает коня вскачь, и некоторое время они скачут, как безумные. Потом ей надоедает эта бешеная скачка, она пускает коня шагом и продолжает рассказывать:
– Когда я отдала Аврааму письмо от его киевских единоплеменников, которое ты привез, он прочитал его и сказал мне: «Они снова предлагают меня выкупить. Предлагают двойную цену раба. Но Храм[208] разрушен, Иерусалим сровнен с землей и народ наш рассеян по лицу земли… Никто не знает, сколько поколений сменится, прежде чем Господь простит грехи моего народа… Они там хотят, чтобы я стал свободным и приехал к ним в Киев… Но буду ли я в Киеве свободен, если там не будет Инфанты? Не начну ли рваться обратно в Хольмгард? Это что касается внешней свободы… А с тех пор, как я попал в плен к викингам и лишился общества единоверцев, я много размышлял о свободе и пришел к выводу, что высшая, внутренняя свобода – это готовность без страха в любое мгновенье принять смерть. Что ж, я готов… Единственное, чего действительно не хватает правоверному еврею, когда он один, – это возможности помолиться за своих покойных предков: ведь для такой молитвы необходимо, чтобы вместе с ним молилось еще не меньше десяти человек… Но я так давно живу один, без своих собратьев… Они думают, что я прежний правоверный еврей, однако я так уже не думаю… А Священное Писание они прислали мне еще раньше, за что я им безмерно благодарен».
208
Храм – здание для общественного богослужения всякого исповедания. Храм в Иерусалиме в силу многих обстоятельств имеет для иудеев и христиан особенное значение. Дважды был разрушен, сначала халдеями-вавилонянами, потом, восстановленный с разрешения персов, – римлянами. После римского разрушения больше уже не восстал.