Страница 9 из 25
Какая связь между этими двумя карьерами?
Теперь уже говорил не Дьем, а профессор Биго, медленно, словно размышляя вслух:
— Я думаю, тот факт, что вы оба итальянцы по происхождению, оба были чужими во французской деревне… Мне сказали, ваш отец — строитель?
Накануне следователь весь день допрашивал старого Фальконе, за которым послали в Ла-Буасель.
— Что вы знаете о своем отце?
— Он родился в Пьемонте, в очень бедной деревушке Ларина, километрах в тридцати от Верчелли. Многие молодые люди покидали эти горы, которые не могут прокормить всех, мой отец поступил так же, когда ему было лет четырнадцать или пятнадцать. Он приехал во Францию с бригадой, которая строила туннель где-то в районе Лиможа; потом он работал на строительстве других тоннелей.
Об Анджело Фальконе, которого все в Сен-Жюстене называли «старик Анджело», было непросто говорить, потому что это был человек не совсем обычный.
— Он объехал всю Францию, с севера на юг и с востока на запад, прежде чем решил поселиться в Ла-Буаселе.
Тони это место до сих пор казалось необыкновенным. Раньше в Ла-Буаселе, что находился в двух с половиной километрах от Сен-Жюстена, был монастырь, построенный на руинах старого укрепления. До сих пор еще можно было различить основания стен, заросшие сорняками, рвы с застоявшейся водой, где он в детстве ловил лягушек.
Монахи, конечно, вели хозяйство, и большой двор монастыря окружали различные постройки — конюшни, мастерские, винные погреба.
Кутаны, фермеры, занимали большую часть построек — у них было с десяток коров, овцы, две рабочих лошади и старый козел, который жевал табак. Они сдавали внаем лишние помещения, еще пригодные для жилья.
В результате появилась маленькая разношерстная колония, в которой, кроме семьи Фальконе, жила семья чехов и какие-то эльзасцы с выводком из восьми детей.
— Когда вы родились, ваш отец был уже не молод.
— Ему было сорок три или сорок четыре, когда он поехал в свою родную деревню в Пьемонте и привез оттуда мою мать.
— Если я правильно понимаю, он решил, что пришло время жениться, и поехал искать жену на родине?
— Думаю, так оно и было. В девичестве его мать звалась Мария Пассарис, ей было двадцать два, когда она приехала во Францию.
— Они были хорошей парой?
— Я никогда не слышал, чтобы они ссорились.
— Ваш отец продолжал работать каменщиком?
— Он не знал другого ремесла, и у него никогда не возникало мысли сменить работу.
— Сначала родились вы, а три года спустя — ваш брат, Венсан.
— Затем моя сестра Анжелина.
— Она живет в Сен-Жюстене?
— Она умерла.
— В младенчестве?
— В шесть месяцев. Моя мать поехала в Триан, не знаю зачем. До приезда во Францию она никогда не покидала своей деревни. А здесь она и языка не знала, так что даже из дома выходила редко. Полагают, что в тот день в Триане она ошиблась дверью в поезде и вышла на встречный путь. Ее, вместе с младенцем, которого она держала на руках, сбил поезд.
— Сколько вам тогда было лет?
— Семь, а брату — четыре.
— Вас воспитывал отец?
— Да. Возвращаясь с работы, он готовил и хозяйничал. Я плохо знал его раньше, чтобы понять, насколько он изменился после трагедии.
— Что вы хотите этим сказать?
— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Разве вы уже не спрашивали об этом?
Тони становился агрессивным.
— Да, конечно.
— Что вы об этом думаете? Правы ли местные жители? Мой отец действительно умственно отсталый?
В Сен-Жюстене не говорили «умственно отсталый», говорили просто «отсталый». Биго не знал, что ответить, и сделал неопределенный жест.
— Не знаю, смогли ли вы вытянуть из него что-нибудь. Мы-то с братом знаем, что он говорит, только когда это необходимо. В свои семьдесят восемь он живет один в доме, где мы родились, и время от времени еще кое-что строит.
Переехать ко мне или к Венсану он отказывается. Его единственным развлечением стало строительство миниатюрной деревни в своем садике, которое он начал еще двадцать лет назад. Например, церковь была меньше метра в высоту, но в ней видны мельчайшие детали. Можно узнать гостиницу, здание мэрии, мост над бурной рекой, водяную мельницу, каждый год появляются еще один-два дома. Это точная копия Ларины, откуда родом он и моя мать.
Он не был до конца откровенен. Его отец был неотесанный человек, весьма ограниченных умственных способностей, до сорока лет проживший в одиночестве. Тони очень хорошо понимал, почему он поехал за женой в Ларину.
Анджело Фальконе по-своему любил свою молодую жену, которая годилась ему в дочери. Конечно, ни словами, ни пылкими признаниями он не показывал этого, потому что был не из тех, кто легко открывает душу.
Когда она и дочь погибли, Анджело Фальконе окончательно замкнулся в себе и вскоре начал строить свою игрушечную деревню.
— Он не сумасшедший, — внезапно выпалил Тони.
Он догадывался, что могут подумать некоторые, в том числе, возможно, и профессор Биго.
— И я тоже не сумасшедший!
— Никто и не говорил об этом.
— Тогда почему вы допрашиваете меня в шестой или седьмой раз? Потому что все газеты пишут, какое я чудовище?
Но тогда до этого было еще далеко. В «Черных камнях» вся жизнь протекала на пляже, песок был повсюду — на губах, в постели, во всех карманах.
За две недели дождь шел только дважды. Солнце проникало в кожу, слепило глаза, доводя до головокружения, особенно если долго смотреть на белые гребни волн, которые одна за другой медленно накатывали из морских просторов, разбиваясь о берег, и превращались в мириады сверкающих капель.
Мариан получила солнечный удар. Тони через несколько дней загорел дочерна, и, когда он раздевался вечером, бледная кожа четко обрисовывала контуры плавок. Только Жизель, которая не вылезала из-под зонтика, совсем не изменилась.
Что происходило в Сен-Жюстене, в мрачной лавочке Депьеров? И что происходило в той комнате, где Андре и Николя по вечерам раздевались друг перед другом?
А может, на окне полощется полотенце с розовой каймой, словно сигнал бедствия? Или же мать Николя с каменным лицом уже шла через сад, чтобы взять ситуацию в свои руки и отомстить наконец невестке?
Все эти люди из Пуатье — полицейские, следователи, доктора, наконец, беспокойная психологиня — верили, что сумеют установить истину, хотя они почти ничего не знали ни о Депьерах, ни о Формье, ни о множестве других людей, тоже игравших очень важную роль.
А что они знали о нем, Тони? Наверное, все-таки меньше, чем он сам.
Мадам Депьер была, безусловно, самой важной персоной в Сен-Жюстене, более значительной и уважаемой, чем даже мэр, хоть тот и был к тому же крупным скототорговцем. В деревне, жители которой вместе ходили в школу, редко кто осмеливался называть ее Жерменой, тем более на «ты». Для всех она была мадам Депьер.
Тони, конечно, ошибался, потому что, когда он начал ходить в лавку за продуктами, ей было чуть больше тридцати, но он же запомнил ее седой, такой, как она выглядела сейчас. Стоя за прилавком, она всегда была в сером халате, и ее лицо цвета мела выделялось единственным белым пятном на сером фоне.
Он знал ее мужа — худосочного человечка в пенсне, с испуганным взглядом и неуверенными движениями, тоже носившего халат, слишком длинный для него.
Иногда у бедняги вдруг начинали заплетаться ноги, его пошатывало, и тогда жена быстро уводила его в подсобку, плотно прикрыв за собой дверь, клиенты же переглядывались с понимающим видом и покачивали головой.
Тони слышал о падучей болезни задолго до того, как он понял, что Депьер был эпилептиком и там, за закрытой дверью, бился на полу в конвульсиях, скрежеща зубами и пуская слюни.
Тони помнил его похороны, когда он вместе с другими школьниками шел позади процессии, а Николя впереди поддерживал под руку мать.
Говорили, что они очень богаты и настолько же скупы. Им принадлежало не только множество домов в городе, но и две фермы, которые они сдавали в аренду, и еще хутор Лa-Гипот.