Страница 10 из 25
— Господин Фальконе, почему вы решили обосноваться в Сен-Жюстене, откуда уехали больше десяти лет назад?
Кажется, он уже отвечал на этот вопрос. Он так часто слышал одно и то же, что совсем запутался. Наверняка он иногда себе противоречил, потому что сам не знал ответа на все эти «почему» и «как».
— Возможно, из-за отца.
— Вы не очень часто с ним встречаетесь.
Примерно раз в неделю. Старый Анджело два или три раза был у него, но, казалось, он чувствовал себя не в своей тарелке. С Жизель, иностранкой, ему было неловко. Тони предпочитал сам ездить по субботам в Ла-Буасель.
Они оставляли дверь открытой и не зажигали света. Двое мужчин сидели молча на стульях в глубине комнаты, не нарушая плавного течения времени, слышно было лишь, как лягушки квакают в болоте. — Напомню, что мой брат к тому времени уже обосновался в Триане.
— Вы уверены, что вернулись не из-за Андре?
— Скажете тоже!
— Вы знали, что она вышла замуж за вашего друга Николя?
Нет! Для него это было сюрпризом. Хотя их матери и были примерно одного возраста, но Депьеры и Формье принадлежали к разным мирам, и между ними лежала огромная пропасть.
Если мадам Депьер могла послужить прототипом образа разбогатевшей крестьянки, то супруга доктора Формье была олицетворением определенного слоя провинциальных буржуа, которые хоть и оказались в стесненных обстоятельствах, но не хотели терять своего лица.
Ее отец, господин Бардав, был нотариусом в Вилье-ле-О, и все члены семьи из поколения в поколение настолько привыкли часто бывать у обитателей окрестных замков, играть с ними в бридж и ходить на охоту, что сами поверили в то, что принадлежат к высшему обществу.
Нотариус ничего не оставил детям. Так же как и доктор Формье своей жене и дочери, которые существовали на очень скромную ренту и, хотя продолжали жить в Замке и одеваться по-городскому, не всегда могли досыта поесть.
Кто из матерей предложил этот союз? Было ли то тщеславие или месть со стороны бакалейщицы? Или желание помещицы видеть свою дочь застрахованной от нищеты, знать, что когда-нибудь она будет богатой и, возможно, довольно скоро — вдовой.
— Говорят, Николя в школе был козлом отпущения для своих товарищей.
Это было и правдой, и ложью, как и все остальное. Он неизбежно должен был стать предметом для насмешек более сильных мальчиков, потому что вечно страдал несварением желудка или еще чем-то и не мог принимать участие в общих играх. К нему относились как к девчонке. Его обвиняли в трусости и в том, что он прячется за юбки своей матери. Кроме того, неспособный защитить себя сам, он докладывал учителю обо всех ребячьих проказах.
Тони не принадлежал к его мучителям. И не потому, что был лучше других, просто он как иностранец так и не стал совсем своим.
Дважды, один раз на перемене, второй — после уроков, он защитил Николя, еще не зная, что тот болен.
В первый раз припадок с Николя случился внезапно, в двенадцать с половиной лет, прямо на уроке. Ребята услышали, как кто-то упал на пол, все обернулись, учитель постучал линейкой по столу и крикнул:
— Всем сидеть!
Это было весной, в школьном дворе вовсю цвели каштаны. В том году было настоящее нашествие майских жуков, и все наблюдали за их тяжелым полетом, когда они ударялись о стены класса и бились в окна.
Несмотря на окрик учителя, все смотрели на Николя, многие побледнели, некоторых тошнило, настолько это было отталкивающее зрелище.
— Все во двор!
Это был сигнал ко всеобщему бегству, но самые храбрые собрались у окон и видели, как учитель засунул в рот Николя свой носовой платок.
Кто-то из мальчиков сбегал в бакалейную лавку, и мадам Депьер моментально появилась в своем неизменном сером халате.
— Что они делают? — расспрашивали тех, кто смотрел в окна.
— Ничего. Они оставили его лежать не полу. Наверно, он умирает.
В этот день все почувствовали угрызения совести.
— Думаешь, он съел что-нибудь не то?
— Да нет, кажется, у его отца тоже были такие приступы.
— Это, что — заразная болезнь?
Спустя четверть или полчаса — никто не заметил времени — мадам Депьер прошла по двору, ведя за руку своего сына, который выглядел как обычно, только казался немного удивленным.
Больше у Николя не было припадков в школе. Насколько Тони понял, он почти всегда чувствовал приближение приступа, иногда за несколько дней, и тогда мать оставляла его дома.
Об этом старались не говорить, в бакалейной лавке мадам Депьер это была запретная тема. Неизвестно почему, эта болезнь считалась постыдной.
Николя не ходил в коллеж в Триане, не служил в армии, не бывал на танцах. У него никогда не было ни велосипеда, ни мотоцикла и он не водил «ситроен».
Иногда он молчал по целым неделям, мрачный, подозрительный, глядя на окружающих так, словно все желали ему зла. Он не пил ни крепких напитков, ни вина, а его желудок принимал только диетическую пищу.
Вспомнил ли о нем Тони в тот сентябрьский вечер на обочине дороги, лежа рядом с полуобнаженной Андре?
— Может быть, вы подсознательно не любили Николя за то, что он был богат?
Тони пожал плечами. В самом деле, до того, как он узнал, что Николя болен, до того припадка в школе, он завидовал ему детской завистью, представляя себе банки с разноцветными конфетами, коробки печенья с прозрачными крышками, в которые, как ему думалось, Николя всегда разрешалось запустить руку. Он-то ведь мог позволить себе только самые дешевые сладости, и то лишь изредка.
— Когда вы узнали о его браке, не приходило ли вам в голову, что он в каком-то смысле купил Андре или его мать купила ее для него?
Возможно. Он немного презирал «статую», потому что не мог поверить, что она вышла замуж по любви.
Потом, поразмыслив, он пожалел ее. В детстве он тоже не всегда ел досыта, но он не жил в замке, и ему не нужно было напускать на себя важный вид.
Ему было неизвестно, что лежало в основе этого брака. Насколько он знал мадам Депьер и мадам Формье, каждая наверняка поставила свои условия. Они жили почти напротив. Замок был расположен справа от церкви, рядом с домом священника, а с другой стороны площади, на углу Новой улицы, находилась бакалейная лавка Депьеров, примыкавшая к мэрии и к школе.
Была роскошная свадьба, банкет в гостинице, о котором до сих пор вспоминали, но молодые не поехали в свадебное путешествие и провели первую брачную ночь в комнате над магазином, где они и жили с тех пор.
Мадам Депьер перебралась во флигель окнами в сад, так что от сына и невестки ее отделяло метров двадцать.
В первое время за прилавком стояли обе женщины, мать продолжала готовить, а убираться каждый день приходила старуха из местных, обутая в грубые мужские башмаки.
Все наблюдали за ними и пришли к выводу, что Андре и мадам Депьер почти не разговаривают — разве что по поводу торговли в лавке.
Позже мать стала обедать у себя во флигеле, и наконец спустя несколько месяцев вообще перестала появляться в доме и в магазине, а сын два-три раза в день проходил через сад, чтобы навестить мать.
Означало ли это победу Андре? Хотела ли она после замужества вытеснить потихоньку свою свекровь?
Тони восемь раз встречался с Андре в голубой комнате и ни разу не проявил любопытства, предпочитая не думать и ничего не знать об этой части жизни женщины, которую видел в основном обнаженной и неистовой.
Была одна вещь, о которой он смутно догадывался, но не смог бы сформулировать. Ему казалось, она вытекала из фраз, оброненных 2 августа, того самого 2 августа, которое он прожил просто, не подозревая, что об этом дне будут столько говорить, а в газетах появятся огромные заголовки чуть не на всю полосу.
Репортер одного крупного парижского журнала даже придумал штамп, который подхватили все его собратья, — «неистовые любовники».
— Ты бы хотел прожить со мной всю жизнь?
Он ответил:
— Конечно.
Он и не отпирался. Он сам передал этот разговор судье. Но важна была интонация. Он говорил, сам тому не веря. Это было нереально. В голубой комнате все было нереально. Вернее, это была другая реальность, непонятная извне.