Страница 15 из 50
Первой нарушила тишину Микки:
— Если ты хочешь прослыть в этих местах оригиналом, тебе придется сильно постараться.
— Конкуренция высока,— признала Лайлани.
— Значит, твой отчим — убийца.
— Полагаю, могло быть и хуже,— ответила девочка с нарочитой небрежностью.— Он мог ходить в чем попало. Изворотливый адвокат может найти смягчающие обстоятельства практически каждому убийству, но нет оправданий безвкусному гардеробу.
— Он хорошо одевается?
— Он соблюдает определенный стиль. По крайней мере, в его компании показаться не стыдно.
— Хотя он убивает старушек и мальчиков-инвалидов?
— Насколько мне известно, только одного мальчика.
За окном раненый день, от которого осталось лишь пятно артериальной крови, разлитой по западному горизонту, укрывался саваном из золота и пурпура.
Когда Микки начала убирать со стола посуду, Лайлани отодвинула стул и собралась встать.
— Расслабься.— Микки зажгла лампочку над раковиной.— Я управлюсь.
— Я не калека.
— Чего ты такая обидчивая? Ты — гость, а мы не берем с гостей плату и не просим их отработать съеденное и выпитое.
Не слушая ее, девочка взяла с разделочного столика пластиковые крышки и начала накрывать миски с недоеденными салатами.
Сполоснув тарелки и столовые приборы, Микки оставила их в раковине, чтобы помыть позже, и повернулась к Лайлани.
— Логично предположить, что все твои разговоры об отчиме-убийце — плод буйной фантазии, попытка добавить особый штришок к образу мисс Лайлани Клонк, яркому юному эксцентричному мутанту.
— Это неправильное предположение.
— Всего лишь пустые слова...
— Пустые слова — это не мое.
— ...но в этих пустых словах может скрываться более серьезный подтекст.
Лайлани поставила миску с картофельным салатом в холодильник.
— Так... ты думаешь, что я говорю загадками?
Действительно, дикие истории о Синсемилле и докторе Думе стали основой очень тревожной версии, возникшей в голове Микки. Если бы она высказала свои подозрения в лоб, то наверняка услышала бы в ответ новые увертки Лайлани. По причинам, на анализ которых времени у нее не было, ей хотелось помочь девочке, какая бы помощь той ни требовалась.
Не желая встречаться с Лайлани взглядом, избегая малейшего намека, который девочка могла истолковать как попытку вторгнуться в ее личную жизнь, Микки вновь взялась за посуду.
— Не загадками. Иногда нам нелегко о чем-то говорить, поэтому мы всеми силами стараемся обойти эту тему.
Лайлани поставила в холодильник салат с макаронами.
— Это твой метод? Ты обходишь то, о чем не хочешь поговорить? А я? Я должна догадаться, что волнует тебя больше всего?
— Нет, нет,— Микки замялась.— Ну, да, да, я часто так делаю. Но в данный момент речь не обо мне. Может, ты хочешь обойти какую-то тему, рассказывая нам эти пугающие истории о докторе Думе, убивающем мальчиков в инвалидных креслах?
Краем глаза Микки заметила, что девочка перестала убирать го стола, и повернулась к ней.
— Помоги мне, Мичелина Белсонг. От твоих разговоров голова у меня пошла кругом. Какую тему, по-твоему, я старательно обхожу?
— Я понятия не имею, что ты обходишь,— солгала Микки.— Ты сама должна мне это сказать... когда сочтешь нужным.
— Как давно ты живешь у миссис Ди?
— Какая разница? Неделю.
— Одна неделя, а ты уже так поднаторела в одурманивающих разговорах. Хотелось бы мне услышать, как вы беседуете вдвоем, без толики здравомыслия, которую привносит в ваш диалог мое присутствие.
— Это ты привносишь здравомыслие? — Микки домыла посуду.— Скажи честно, когда ты в последний раз ела тофу и консервированные персики, наложенные в тарелку поверх фасолевых стручков?
— Я никогда этого не ела. Но Синсемилла ставила это блюдо на стол в понедельник. Давай скажи мне, о чем, по-твоему, я избегаю говорить? Ты сама завела этот разговор, значит, ты что-то подозреваешь.
Микки огорчило, что ее психологический экспромт оказался столь же успешным, как попытка создания атомного реактора из подручных средств или проведение нейрохирургической операции кухонным ножом.
Вытерев руки полотенцем, она повернулась к девочке:
— Я ничего не подозреваю. Лишь даю знать: если ты хочешь о чем-то поговорить, вместо того чтобы ходить вокруг да около, я здесь.
— О боже! — И если искорки в глазах Лайлани могли означать не веселость, а что-нибудь другое, то в голосе безошибочно слышался смех.— Ты считаешь, что я выдумываю истории об убийствах, совершенных доктором Думом, потому что боюсь или мне стыдно рассказать о том, что он действительно делает. Ты подумала, что на самом деле его потные, грязные, шкодливые ручонки никогда не сжимались на чьей-то шее, зато постоянно ползают по мне.
Возможно, девочка искренне изумилась тому, что кто-то может представить себе доктора Дума в роли растлителя малолетних. А может, она лишь изобразила изумление, чтобы скрыть стеснение: очень уж близко подобралась Микки к правде.
Дилетантское использование методов психоанализа в попытке истолковать реакцию пациента имело одно неоспоримое преимущество. Если бы Микки вот так, по-дилетантски, строила атомный реактор, то она уже обратилась бы в облако радиоактивной пыли.
А тут ей лишь пришлось задавать прямые вопросы, чего она поначалу пыталась избежать.
— А они ползают?
— Есть миллион доказательств абсурдности этой идеи.— Девочка взяла со стола вторую, не допитую Микки банку «Будвайзера».
— Назови одну.
— Престон Клавдий Мэддок по существу асексуальное создание,— заверила ее Лайлани.
— Таких не бывает.
— А как насчет амебы?
Микки уже достаточно хорошо понимала эту необычную девочку, знала, что в ее сердце много тайн, приобщиться к которым можно, лишь завоевав ее полное доверие, а путь его обретения только один: уважать Лайлани, принимать как данность ее эксцентричность, а следовательно, и участвовать в ее словесных играх. Этим и руководствовалась Микки, отвечая: «Я не уверена, что амебы асексуальны».
— Ладно, тогда парамеции,— ответила Лайлани, проталкиваясь мимо Микки к раковине.
— Я даже не знаю, кто такие парамеции.
— Печально. Разве ты не ходила в школу?
— Ходила, но плохо слушала. А кроме того, не можешь ты изучать амеб и парамеций в четвертом классе.
— Я не в четвертом классе.— Лайлани вылила теплое пиво в раковину.— Мы — цыгане двадцать первого века, в постоянном Поиске лестницы к звездам, никогда не сидим на одном месте достаточно долго, чтобы пустить хоть единственный корешок. Я учусь дома и в настоящее время осваиваю программу двенадцатого класса.— Пивная пена пышно поднялась над сливным отверстием, запах солода заглушил тонкий аромат горячего воска, идущий от свечей,— Да, на бумаге мой учитель — доктор Дум, но на самом деле я учусь сама. Это называется самообразованием. Я — самоучка, хорошая самоучка, потому что даю сама себе под зад, если не проявляю достаточного прилежания, а это любопытное зрелище, с учетом вот этой железяки,— Лай-лани указала на ортопедический аппарат, а потом здоровой рукой смяла пустую банку из-под пива.— Доктор Дум, возможно, был хорошим профессором, когда работал в университете, но теперь я не могу полагаться на него, когда дело касается собственного образования, потому что невозможно концентрироваться на занятиях, если учительская рука шарит у тебя под юбкой.
На этот раз Микки подыгрывать ей не стала.
— Смешного в этом ничего нет, Лайлани.
Глядя на промятую банку в своем кулачке, избегая взгляда Микки, девочка продолжила:
— Да, признаю, эта шутка не такая забавная, как разные анекдоты о глупых блондинках, которые мне очень нравятся, потому что я сама блондинка. И конечно, над лужей пластиковой блевотины смеются громче. Опять же, эта шутка не проливает света на важный вопрос, растлевали меня или нет.— Она открыла дверцу шкафчика под раковиной и бросила банку в мусорное ведро.— Но дело в том, что доктор Дум никогда не прикоснулся бы ко мне, даже если бы был извращенцем, потому что жалеет меня, как жалеют раздавленную грузовиком собаку, наполовину размазанную по асфальту, но еще живую.