Страница 10 из 50
— Я не жульничаю.— Застенчивостью Дженева превосходила бухгалтера мафии, дающего показания комиссии конгресса.— Просто играю по сложной методике.— Бумажной салфеткой она протерла лоб.— И не тешьте себя надеждой, что я потею от чувства вины. Это жара.
— Отличный картофельный салат, миссис Ди,— сменила тему Лайлани.
— Спасибо. Ты уверена, что твоя мать не хотела бы присоединиться к нам?
— Нет. Она сейчас в отключке, на кокаи не и галлюциногенных грибах. Если сумеет добраться сюда, то ползком, а если попытается что-то съесть, ее тут же вывернет.
Дженева, хмурясь, посмотрела на Микки, та пожала плечами. Она не могла сказать, правда ли рассказы о разгульной жизни Синсемиллы или плод фантазии, но подозревала, что без преувеличений тут не обошлось. Цинизм и сарказм могли прикрывать низкую самооценку. В детстве, а особенно в девичестве Микки сама прибегала к такой стратегии.
— Это правда,— продолжила Лайлани, правильно истолковав взгляды, которыми обменялись женщины.— Мы живем здесь только три дня. Дайте Синсемилле немного времени, и она себя покажет.
— Наркотики приносят ужасный вред.— Голос тети Джен вдруг стал очень серьезным.— Когда-то я влюбилась в Чикаго в одного чедовека...
— Тетя Джен,— попыталась остановить ее Микки.
Тень грусти легла на гладкое, светлое, веснушчатое лицо Дженевы.
— Он был такой красивый, такой чуткий...— Вздохнув, Микки поднялась, чтобы достать из холодильника вторую банку пива.— Но он сидел на игле. Героин. Все считали, что он — конченый человек, кроме меня. Я просто знала, что он сможет найти в себе силы отказаться от этой пагубной привычки.
— Все это безумно романтично, миссис Ди, но, как моя мать неоднократно доказывала со своими дружками-наркоманами, для них все заканчивается трагически.
— Только не в этом случае,— стояла на своем Дженева.— Я его спасла.
— Спасли? Как?
Открыв банку, Микки вновь села за стол.
— Теnя Джен, этот чуткий наркоман из Чикаго... ты говоришь о Френке Синатре?
— Правда? — У Лайлани округлились глаза. Рука с салатом застыла на полпути от тарелки ко рту.— Тот умерший певец?
— Тогда он еще не умер,— заверила Дженева девочку.— Даже не начал лысеть.
— А сострадательной молодой женщиной, которая спасла его от иглы,— не унималась Микки,— была ты, тетя Джен... или Ким Новак?
Дженева в недоумении сдвинула брови.
— Конечно, в молодости я не могла пожаловаться на внешность, но никогда не решилась бы сравнивать себя с Ким Новак.
— Тетя Джен, ты думаешь о фильме «Мужчина с золотой рукой». В главных ролях Френк Синатра и Ким Новак. В пятидесятые годы народ валил на него валом.
Недоумение на лице Дженевы сменилось улыбкой.
—-Ты абсолютно права, дорогая. У меня не было романтических отношений с Синатрой, хотя, окажись он рядом, я не уверена, что смогла бы перед ним устоять.
Вернув вилку с салатом на тарелку, Лайлани вопросительно взглянула на Микки. Наслаждаясь замешательством девочки, Микки пожала плечами:
— Я тоже не уверена, что смогла бы устоять перед ним.
— Ради бога, перестань дразнить ребенка! — воскликнула Дженева.— Ты уж меня прости, Лайлани. У меня проблемы с памятью, с тех пор как мне прострелили голову. Несколько проводков там перегорело,— она постучала по правому виску.— Поэтому иной раз старые фильмы становятся для меня такой же реальностью, как собственное прошлое.
— Можно мне еще лимонада? — спросила Лайлани.
— Конечно, дорогая.— И Дженева наполнила стакан девочки из стеклянного кувшина, покрытого каплями конденсата.
Микки наблюдала, как их гостья пьет лимонад.
— Не пытайся меня обмануть, девочка-мутант. Не такая уж ты крутая, чтобы тетя Джен не подцепила тебя на крючок.
Опустив стакан, Лайлани кивнула:
— Ты права. Наживку я заглотила. Когда вам прострелили голову, миссис Ди?
— Третьего июля, восемнадцать лет назад.
— Тете Джен и дяде Вернону принадлежал маленький угловой магазинчик, из тех, которые часто превращают в тир, если он расположен не на том углу.
— Перед Днем независимости хорошо шли гамбургеры и пиво,— заметила Дженева.— И расплачивались в основном наличными.
— И кому-то понадобились деньги,— догадалась Лайлани.
— Он вел себя как истинный джентльмен.— Дженева вспомнила тот день, и глаза ее затуманились.
— Если не считать того, что начал стрелять.
— Да, не считая этого,— согласилась Дженева.— Подошел к кассовому аппарату с такой милой улыбкой. Хорошо одетый, с мягким голосом. «Я буду очень признателен, если вас не затруднит отдать мне деньги из кассового аппарата. И пожалуйста, не забудьте про крупные купюры из нижнего отделения».
— А вы отказались отдать ему деньги! — воскликнула Лайлани.
— Господи, да нет же, дорогая. Мы отдали ему все и даже поблагодарили за то, что он избавил нас от необходимости платить подоходный налог.
— Но он все равно вас застрелил?
— Он дважды выстрелил в моего Вернона, а потом, очевидно, в меня.
— Очевидно?
— Я помню, как он стрелял в Вернона. Лучше бы мне этого не помнить, но деваться некуда.— Дженева не погрустнела, как cлучилось, когда она «вспоминала» душещипательный роман с Синатрой, а наоборот, просияла.— Вернон был замечательный человек, сладкий, как мед в сотах.
Микки коснулась руки тети.
— Я тоже любила его, тетя Джен.
Дженева посмотрела на Лайлани:
— Мне так недостает его, даже после стольких лет, но я больше не могу оплакивать его, потому что любое воспоминание, даже о том ужасном дне, напоминает мне, какой он был хороший, как любил меня.
— Мой брат, Лукипела... был таким же.— В отличие от Дженевы Лайлани не улыбнулась, наоборот, впала в меланхолию. Серая дымка затянула синие глаза.
И тут по спине Микки пробежал холодок: на мгновение ей словно удалось заглянуть под лицо-маску, скрывающую душу их юной гостьи, и увидеть под ней картину, не столь уж отличающуюся от ее внутреннего ландшафта: тревогу, злость, отчаяние, ощущение собственной никчемности. Если б она спросила об этом Лайлани, девочка стала бы все отрицать, но Микки знала, что не ошиблась. Все это она многократно лицезрела в своей душе.
Но щелочка, в которую заглянула Микки, затянулась столь же быстро, как появилась. Глаза блестели от чувств, но дымка рассеялась. Лайлани перевела взгляд с деформированной руки на улыбающуюся Дженеву. Улыбнулась сама.
— Миссис Ди, вы сказали, что грабитель, очевидно, выстрелил в вас.
— Видишь ли, я, разумеется, знаю, что он в меня стрелял, но в памяти этого не осталось. Я помню, как он стрелял в Вернона, а мое следующее воспоминание — больничная палата, четырьмя днями позже.
— Пуля фактически не пробила ей голову,— добавила Микки.
— Она у меня слишком прочная,— с гордостью заявила Дженева.
— Просто повезло,— уточнила Микки.-— Пуля не пробила череп, пусть он и треснул, а отрикошетила от него и пробороздила скальп.
— Тогда как же у вас, миссис Ди, перегорели проводки? — спросила Лайлани, постучав себя по голове.
— Трещина в черепе,— ответила Дженева.— Кусочки отлетели в мозг. Плюс кровоизлияние.
— Хирурги вскрыли череп тети Джен, словно банку с фасолью,— пояснила Микки.
— Микки, дорогая, не думаю, что об этом следует говорить за обеденным столом,— мягко укорила племянницу Дженева.
— За нашим я и не такое слышала,— заверила их Лайлани.— Синсемилла полагает себя фотохудожником и, когда мы путешествуем, обожает фотографировать автоаварии. Чем больше крови, тем лучше. И за обедом любит рассказывать, кого она видела размазанным по асфальту. А мой псевдоотец...
— Тот, что убийца,— прервала ее Микки, не подмигнув и не усмехнувшись, словно и не ставила под сомнение тот ужасный семейный портрет, что рисовала им девочка.
— Да, доктор Дум[9],— подтвердила Лайлани.
— Не позволяй ему удочерить тебя,— посоветовала Микки.— Даже Лайлани Клонк лучше, чем Лайлани Дум.
9
Дум — от английского doom — роковой конец, гибель.