Страница 35 из 41
Удивительно, но Гарри не сказал ни слова и тоже покраснел, но при этом посмотрел на меня так, словно и ему мои блудливые мысли были тоже приятны.
Мы с ним были такими восхитительно чужими, незнакомыми друг для друга. То наслаждение, которое я получала во время свиданий с Ральфом, отчасти было связано с тем, что как бы подтверждало: да, я такая, какая есть, и все эти вещи для меня очень важны. С Ральфом мне почти не нужно было ни о чем говорить. Мы оба и так знали, будет ли день ясным или же пойдет дождь. Мы оба и так знали, что деревенские будут сегодня сеять на нижних полях, а значит, нам придется прятаться в лесу. Мы оба и так знали, что любовь и земля – это самое важное в жизни, что все остальное вторично и преходяще.
А Гарри ничего этого не знал, и я, не без легкого презрения относясь к подобному невежеству, все же испытывала огромное любопытство по поводу того, что было интересно ему, что ему нравилось. Гарри был для меня огромной интригующей загадкой, и когда теплые весенние деньки сменились уверенной летней жарой, а пшеничные поля стали серебристо-зелеными, я обнаружила, что мой интерес к нему постоянно растет. Единственным отвлекающим моментом в моей все возрастающей интимной привязанности к брату была мама; она непрерывно настаивала на том, что я должна вести себя как нормальная молодая леди, а не какой-то управляющий поместьем, но при этом даже ей трудно было отрицать постоянную потребность Гарри в моих советах. Так, однажды она настояла, чтобы я осталась дома и вместе с ней принимала гостей – дам из Хейверинг-холла; а чуть позже выяснилось, что в тот день мы потеряли не менее пятидесяти фунтов – а все из-за того, что Гарри не сумел справиться с недобросовестными жнецами. Те нарочно оставляли на поле несжатые колосья, и члены их семей, которые, согласно традиции, шли следом, в итоге унесли домой по одному из каждых трех снопов нашей пшеницы.
Леди Хейверинг и ее дочь, маленькая, похожая на мышку, Селия вежливо болтали с мамой, а я смотрела на бьющие в окно яркие солнечные лучи, бесясь от бессильной ярости и прекрасно понимая, что Гарри, разумеется, не станет следить за жнецами так, как это полагается. Когда же он заехал домой, чтобы выпить с нами чаю, мои опасения подтвердились, ибо он с большой гордостью доложил, что на наших полях с уборкой покончено. На самом деле, если бы жнецы работали как следует, работы на этих полях хватило бы и на весь следующий день. Но Гарри это совершенно не заботило. Усевшись рядом с Селией Хейверинг, он с огромным удовольствием поглощал булочки с тмином и выглядел при этом, точно купидон, поцелованный солнцем и не знающий ни тревог, ни волнений, тогда как я едва смогла усидеть на месте от беспокойства.
Но Гарри все продолжал болтать с Селией, заливаясь, как певчая птичка в клетке, и Селия даже что-то ему отвечала, причем чуть громче своего обычного, словно испуганного, шепота. По меньшей мере полчаса Гарри потратил на разговоры о чудесной погоде и о только что вышедшем новом романе, пока не наткнулся на мой упорный и жесткий взгляд, напомнивший ему, что он оставил в поле жнецов, которые, не сомневаюсь, с выгодой для себя воспользовались столь продолжительным отсутствием хозяина. Наконец, Гарри все же поднялся и ушел – но лишь после бесконечных поклонов, целования рук и прочих проволочек. Было очевидно, что ему жаль покидать мамину гостиную. Впрочем, для меня некоторые загадочные пристрастия этого юного красавца, моего брата, так и остались загадкой, ибо сама я их ничуть не разделяла.
– Вы, похоже, очень беспокоитесь насчет урожая, мисс Лейси, – тихо сказала Селия. Я остро на нее глянула, пытаясь понять, не издевается ли она надо мной, но в ее мягких карих глазах не было ни капли желчи, а в выражении бледного лица не просматривалось даже намека на злоязычие.
– Очень! – вдруг призналась я. – Ведь Гарри впервые самому приходится следить за уборкой урожая. А он долгое время находился вдали от дома и совершенно не знает здешних привычек. Боюсь, я куда больше нужна сейчас там, в полях, рядом с ним.
– Но если бы вы согласились… – Она деликатно помолчала и вопросительно глянула на меня. – Если вам было бы приятно немного прокатиться… – Она снова умолкла. – Видите ли, мы приехали в маминой карете, и сейчас мы с вами могли бы… нет, я уверена… – Она совсем смутилась и затихла, но я успела уловить смысл ее слов. Я как раз с тревогой следила за дождевыми облаками, собиравшимися на горизонте, которые вполне способны были бы погубить весь урожай, если бы разразились ливнем. К счастью, облака понемногу начинали рассеиваться.
– Прокатиться? – переспросила я. – С удовольствием!
«Мамина карета» оказалась огромным старомодным открытым ландо, и после бесконечной возни с зонтиками, которыми нам следовало защитить от солнца и ветра свои нежные личики, мы с Селией выехали на дорогу. Бледное лицо Селии было совершенно незагорелым, но она тщательнейшим образом следила за тем, чтобы постоянно находиться под прикрытием зонта. По сравнению со мной она была все равно что молоко по сравнению с медом. Казалось, ее долгое время держали взаперти где-нибудь в погребе – она прямо-таки поражала своей бледностью, а у меня давно уже и лицо, и руки, и шея были покрыты золотистым загаром и даже – о ужас! – на носу и вокруг него высыпали маленькие веселые веснушки. Рядом с Селией я даже в своем траурном платье выглядела удивительно яркой, к тому же щеки у меня разрумянились на солнце, да и платье было плотное и тяжелое. А Селия и на солнцепеке осталась бледной и прохладной; похоже, жара ничуть ее не мучила. Она сидела, глядя прямо перед собой большими карими глазами, пугливыми, как у лани, и даже за бортик ландо посмотреть едва осмеливались. У нее было маленькое робкое личико и нервный ротик с пухлыми губками, похожий на бутон розы. Рядом со мной она выглядела совсем юной девочкой, хоть и была на пять лет меня старше.
Она не проявляла никаких признаков беспокойства из-за того, что в двадцать один год осталась недолюбленной и незамужней. Ее бледное хорошенькое личико не произвело особого впечатления в Лондоне, куда ее возили на несколько дней во время бального сезона. Лорд Хейверинг, отчим Селии, гостеприимно распахнул двери Хейверинг-хауса, устроив бал специально для Селии, и даже пошел на то, чтобы заказать ей роскошное бальное платье. Однако он уже успел пустить на ветер почти все деньги леди Хейверинг, полученные ею в качестве приданого, поскольку был большим любителем заключать разнообразные пари и участвовать в азартных играх, так что Селии от богатства матери почти ничего не досталось. У нее, правда, имелось и свое собственное, кстати сказать, весьма приличное состояние, которое строгими и разумными условиями договора было полностью защищено от посягательств ее отчима. Это состояние вполне могло гарантировать Селии парочку неплохих женихов, но она замуж явно не торопилась и по поводу каждого предложения долго колебалась, а леди Хейверинг ни на чем не настаивала. И в итоге Селия снова возвращалась к привычной, во всех отношениях строго ограниченной и полной трудов жизни в поместье лорда Хейверинга. По-моему, она имела крайне малое представление о том, что жизнь молодой девушки непременно должна быть полна радости и удовольствий.
Во всяком случае, радость в жизни Селии была гостьей редкой. Когда ее мать приняла предложение лорда Хейверинга и переехала в его поместье, она, разумеется, взяла с собой и маленькую Селию, воспринимая ее скорее как еще одно место багажа, чем как самостоятельную личность, с чьими желаниями следовало бы считаться. В возрасте одиннадцати лет на нее была возложена почти полная ответственность за сводных братьев и сестер, весьма живых и шумных, и с тех пор она целыми днями с утра до ночи занималась этой неугомонной оравой, тогда как лорд Хейверинг экономил на всем, стремясь вовремя выплатить карточные и другие долги. Он уволил по очереди и домоправительницу, и гувернантку, и няньку, вынудив таким образом свою новую жену и свою падчерицу выполнять всю работу по уходу за детьми и следить за домом.