Страница 41 из 63
— А он что?
— Между прочим, отреагировал спокойно. Я, говорит, это понимаю, но намерен искать решение без конфликта, без насилия. Понимаю, говорит, что без мужика, без крестьянина большевики нас бы не одолели никогда.
— Намекал, какие мысли есть по этому поводу?
— Нет.
Защепа сделал паузу.
— Сказал, что самолично ознакомится с положением крестьянства, после чего будет думать над возможными решениями.
— Ну, честно говоря, не ожидал, — расплылся в улыбке Поздняков.
— Кстати, в Берлине я узнал еще об одной проблеме, которая Кутепова, конечно, и беспокоит, и подталкивает.
— Что за проблема?
— Среди офицеров, особенно среди молодых, растет популярность итальянца Бенито Муссолини.
— Это из фашистов?
— Не совсем. Он не просто «из фашистов», он — создатель фашизма. После войны рабочих мест в Италии было мало, а новые и вовсе не появлялись. Что делать ветеранам, пришедшим с фронта? Вот и стали создавать кружки товарищей по борьбе. Товарища по борьбе по-итальянски — «комбаттименто», а союз — «фаши». Может, интересно было читать в книгах об осаде крепостей в Средние века? Так вот, там упоминается «фашина», которую при штурме применяли. Знаете, что это такое? — с видом профессора, читающего лекцию по военной истории, спросил Защепа.
И сам себе ответил:
— Это всего-навсего вязанка хвороста, которую бросали к стене крепости, чтобы легче забраться наверх, понимаете? Ну вот, такие «вязанки» и стали возникать в Италии. Ну, а потом Муссолини их и объединил. А через пару лет пришел к власти. И наши офицеры теперь об этом же мечтают: создать такой союз и атаковать Россию. Ну, и конечно, никакого Кутепова среди новых вождей они не видят, и это уже беспокоит не только его, но и ближайшее окружение, и всех наших «ветеранов».
— Но почему вы о фашистах узнали в Берлине?
— Ах, да. В Берлине я встретился со своим старым знакомым — Глебом Зевальдом. Мы с ним в одной роте юнкерами служить начали. Сейчас он у немцев с Красновым что-то делает в направлении казаков.
— Краснов — это атаман? — уточнил Поздняков.
— Именно. Так вот, Глеб уверяет, что германские фашисты, их там называют нацистами, развиваются весьма быстро и к власти идут семимильными шагами. И многие наши уже глядят в сторону немцев. Если так пойдет и дальше, то наиболее активные и боевые офицеры от Кутепова уйдут.
— Ясно, — подвел итоги Поздняков. — Ну а нашей организацией он заинтересовался?
Не то слово. Обещал дать ответ в ближайшее время, но, я уверен, уже в Берлине знал, что поедет.
— Почему?
— Видите ли, Кирилл Фомич, я ведь не ради красного словца говорил, что хорошо знаю Кутепова. Такие люди, как дети: стоит что-то похвалить — будут ругать, стоит что-то запретить — станут хвалить. И все это — из духа противоречия!
— И вы ему что-то запретили?
— Нет. Похвалил. Сказал, что наше уссурийское отделение хорошо контактирует с Харбином.
— А там вы кого знаете?
Поздняков, конечно, не выказал удивления, но Харбин и вообще, Восток, они не обсуждали. Правда, сейчас моментально понял, насколько перспективно это направление. Тут ему и географический фактор, что называется, природой дан, тут перспективы открываются гигантские! Ай да Защепа, ну, генеральская голова, воистину!
А Защепа, кажется, обиделся.
— Дело, Кирилл Фомич, не в том, кого знаю я, а в том, кто знает меня. А меня там знают многие! И, что важнее, об этом знает Кутепов.
— Так, значит, теперь будем ждать его официального ответа.
— Будем, но не дождемся.
— Почему?
— Мистификатор. Захочет — свалится, как снег на голову.
Так и исчез Александр Иванович Кутепов из поля зрения своих сторонников. Был уверен, что вернется из России с планом победоносного наступления и с поддержкой тех, кто тут, в Совдепии, страдает от жидобольшевизма.
В апреле 1930 года к инспектору отдела народного образования Петру Сергеевичу Богданову подошла скромная дама лет сорока пяти (впрочем, кому ведом возраст женщины!). Присела к его столику и на вопрос «чем могу служить?» ответила:
— Да, что вы! Я вам просто привет привезла от Александра Павловича, с которым вы прошлым летом виделись.
Кутепов сообщал, что находится в Уссурийске.
Ждет.
Работы впереди много!
Яичница с сыром и салат из помидоров — вполне приличный обед, особенно, если за несколько часов до него они оба могли стать трупами. Правда, эта необычная взаимосвязь пришла в голову Корсакову в тот момент, когда он куском хлеба смачно собирал остатки салата. Самое вкусное, как известно!
Но, дожевывая, возвратился в реальность. Жутковатую и совершенно непонятную реальность, которая, однако, сама по себе не изменится, если ничего не менять.
Попасть в новый переплет, не успев выбраться из старого, не узнав ничего об убийцах Гоши Дорогина — это надо уметь!
Но, понимал Игорь, надо уметь и другое, — сосредоточиваться на главном, что помогает решать самые неотложные вопросы.
А что есть неотложнее вопроса жизни и смерти?
Кстати, интересно, связаны ли жизнь и смерть Корсакова и Ирины? Или «тем» нужен кто-то один из них? Узнать это они могли только вместе, только обменявшись знаниями, и Корсаков спросил:
— А Лобанов-то чего хотел? Почему он вчера позвонил тебе?
— Лобанов — мой научный руководитель уже больше десяти лет, — сразу же ответила Ирина. — Он был моим руководителем еще, когда я была студенткой, ну, и сейчас, когда я решила закончить с кандидатской, снова вернулась к нему.
Увидел новый вопрос в глазах Игоря, пояснила с иронической усмешкой:
— Моя жизнь сложилась так, что мне сейчас нужен статус остепененной дамы, понимаешь?
— Ну, примерно, — вынужден был кивнуть Корсаков.
— Вот, Лобанов и позвонил вчера, и попросил проконсультировать как раз по моей теме.
— Так. А тема-то у тебя, какая?
— Видишь ли, работу я начала недавно, и тему мы еще точно не сформулировали.
Кажется, Ирина подумала, что теперь они уже никогда ее и не сформулируют, и снова намеревалась заплакать, поэтому Корсакову пришлось обострить диалог:
— Ты толком-то можешь ответить?
Реакция Ирины удивила его. Она спокойно поднялась, подошла к плите. Потом повернулась:
— Чаю хочешь? Разговор будет долгим. Я вижу, у тебя ко мне тоже возникает живой интерес.
Чайная церемония, видимо, позволила Ирине собраться с мыслями. Чай пили молча, и отодвинув опустевшую в конце концов чашку, Аристова продолжила:
— Я ведь училась в архитектурном. Как ни странно, пошла по стопам прадеда моего мужа. Хотя, наверное, настоящим мужем он мне и не был. Что-то такое… неординарное и неустоявшееся… Мы с ним были знакомы с первого класса и на третий день признались во взаимной любви. Через неделю или чуть больше поклялись друг другу в вечной любви. В общем, обычное дело для первоклашек. Правда, у нас это вылилось во что-то долгое и серьезное.
Она подняла глаза на Корсакова:
— Я это рассказываю, чтобы ты точно понимал суть того, что потом происходило. В девятом классе нам показалось, что мы уже ко всему готовы, и мы стали жить почти как муж и жена. Ну, не совсем, конечно. Внешние приличия надо было соблюдать, поэтому все манипуляции, которые совершают супруги перед сном, мы совершали днем. А место выбрал он, как настоящий супруг, и мы встречались в квартире его прадеда и прабабки. Вот такие парадоксы времен социализма, — улыбнулась Ирина.
— Знаешь, улыбка тебе очень идет, — заметил Корсаков, и Ира покраснела, но теперь уже от удовольствия. Но голос остался все тем же, деловым:
— Не знаю, почему, но оба они, и бабушка, и дед, любили меня почему-то не меньше, чем своего родного правнука, и приняли сразу, как свою. Хотя прабабка Евдокия сразу мне сказала: не твой он, девонька, не твой. Легкий он и нежный. Управлять тобой не осмелится. А тебя надо крепко держать.