Страница 43 из 95
Нуры сыпал словами, как пулемет, не дожидаясь ответа на свои вопросы. Бабалы понимал, что он хочет оттянуть время, боясь нахлобучки. Отчаявшись остановить этот поток вопросов, Бабалы погрозил ему кулаком. Нуры подобрался, ладонь опять взлетела к виску:
— Готов выполнить любое ваше приказание, товарищ начальник!
Бабалы, смеясь, покачал головой:
— Ох, бестия!..
Он поднялся, положил руку на плечо Нуры:
— Как твоя нога, Нуры?
Нуры, закинув голову, посмотрел на Бабалы чистыми, как небо, глазами:
— А что нога? Нога как нога. Крепка, как ствол тутовника. — Он ударил по больной ноге ладонью: — Во!.. Только что не звенит.
— А вот врачи говорят…
— Начальник, чья это нога — моя или врачей? Кому лучше знать, болит она или нет? Я ведь про их ноги ничего не говорю. Что же они к моей привязались?
— А она у тебя не опухла еще больше?
— Опухла!.. — возмутился Нуры. — Мозги у этих докторов опухли. Во, гляди, начальник!
Вскочив с места, Нуры вышел на середину кабинета, притопнул одной ногой, потом другой — больной и, морщась, но, стараясь и вида не показать, как ему тяжко, пустился в пляс.
— Стой, стой, Нуры! — Бабалы поднял руку. — Ты что это из моего кабинета клуб устроил?
— А чтоб ты поглядел, какой я больной.
Бабалы и жалел Нуры, и в душе гордился им, и с трудом сдерживал улыбку:
— Ладно. Убедил. Теперь ступай ко мне домой…
Нуры с мольбой протянул руки в пространство:
— Скрепер же у меня там, начальник!..
— Сказано: пойдешь ко мне. Дело у меня к тебе есть, обговорить надо. Отдохни, позаботься о чае. Я долго не задержусь.
Нуры, вздохнув, поплелся к двери, чуть припадая на больную ногу и силясь скрыть это.
Бабалы с доброй улыбкой смотрел ему вслед.
От бумаг, в которые он снова было зарылся, оторвало появление очередного посетителя, старшего прораба Хезрета Атаева. Это был пожилой коренастый мужчина с густыми бровями, сросшимися на переносице, и седоватой, жесткой, как щетка, щетиной. Бабалы сразу увидел, что прораб чем-то угнетен, брови его нависли над глазами темными тучами. Все же он задал дежурный вопрос:
— Как дела, Хезрет, как настроение?
— Настроение? — прораб мрачно усмехнулся. — А такое, будто только что покойника проводил.
— Ого, с какой ноты ты начинаешь!..
— Это последняя моя нота, Бабалы. Все. Нет больше моего терпения. — Он стянул с себя полевую сумку и бросил ее на стол. — Вот. Я сдаю свои дела.
Бабалы поднял на него удивленный взгляд:
— От кого я это слышу, Хезрет? Ты пятнадцать лет проработал на ирригационных стройках. Недавно тебя назначили старшим прорабом. И вместо того чтоб трудиться засучив рукава, ты вдруг капитулируешь?
— Да, Бабалы, пятнадцать лет, как одна копеечка… И за все эти годы, какие бы трудности ни встречались, — я не сдавался. Ты знаешь это. Ну, а теперь — сдаюсь. Сдаюсь, Бабалы!
— Не похоже это на тебя, Хезрет. Ты ведь старый фронтовик…
— Да, Бабалы, и никому еще ни разу не пришлось за меня краснеть. Все я испытал: нужду, голод, жажду. И все преодолел! Но с такими безобразиями, которые тут творятся, я еще не сталкивался… Меня мучает стыд, Бабалы!..
— Может быть, ты все-таки изложишь все по порядку — в доступной для меня форме?
— Прости, Бабалы. — Хезрет приложил руку к сердцу. — Вот здесь — болит. Поверь, сам я любое могу вытерпеть. Но я не в силах видеть, как люди страдают — из-за чужой преступной халатности!..
— Что же все-таки стряслось?
— А то, что чуть не погибли строители из бригады, работающей в Гульбедене. Им вовремя не доставили воду, от жажды у них помутилось сознание, и они выпили всю дрянь из радиаторов машин.
У Бабалы напряглись мускулы на лице:
— И… дальше?
— Счастье, что никто не помер. Но несколько человек лежат в больнице, и в очень тяжелом состоянии.
— Так… — Бабалы крепко потер ладонью щеку. — Кто же конкретно виноват в этом безобразии?
— Пойми меня, Бабалы… Этот случай, конечно, особый. Чепе. Но на участке вообще худо со снабжением! Те, кому надлежит заботиться о людях, плюют на них! Вот что я тебе скажу: пока снабжением ведают такие, как Муррук, всего может ожидать.
— Муррук? — Бабалы прикусит губу.
— Он самый. Как ты терпишь его, Бабалы? Неужели ты ничего не видишь? Нет, мне на твоем участке делать нечего. С каким лицом я появлюсь в той бригаде? Со стыда сгорю!.. Так что, Бабалы, или совсем меня отпусти, или переведи на рядовую работу.
— Не хочешь, значит, нести ответственность за чужие грехи?
— Не хочу. Послежу, как ты будешь говорить с теми ребятами…
— Но кто-то должен ведь распутать это дело, Хезрет! Или мы так все я оставим, как есть?
— Ты же держишь этого Муррука.
— Положим, мне его сверху навязали. У него, как говорится, «рука» в министерстве. А потом — вина его еще не доказана. Вот ты и разберись во всем этом.
— Следователь из меня, боюсь, плохой.
— Но ты ведь болеешь за стройку и за людей наших! И судя по всему, имеются у тебя на руках кое-какие факты. Начни с этой истории в Гульбедене. Случай действительно исключительный, граничащий с преступлением!.. Найди виновника, Хезрет, и, поверь мне, он не уйдет от заслуженной кары!
— Даже если им окажется Муррук?
— Муррук не исключение ни для меня, ни для закона. — Бабалы взял со стола полевую сумку и протянул ее Хезрету: — Держи, пригодится еще. — Он с укоризной покачал головой: — Ай, Хезрет, Хезрет. Что ж это получится, если все мы начнем швырять свои сумки, портфели, папки? Думаешь, мне не бывает тяжело?. Но я верю в поддержку боевых своих соратников — таких, как ты, Хезрет. И ни ка минуту не забываю, что хозяин у меня не начальник строительства, не министерство даже, а народ!.. И ты — служишь народу. Вот, сознавая это, и возьмись как следует за тех, кто идет против народных интересов. Если понадобится кто тебе в помощь — привлекай, рассчитывай на мою поддержку. За дело, Хезрет!
Хезрет пристально посмотрел на Бабалы, молча кивнул и вышел.
Бабалы не успел еще успокоиться, когда в кабинете появился… Аннам. Голова у него была опущена, выражение лица потерянное и виноватое.
Приглядываясь к парню, Бабалы предложил ему сесть — Аннам опустился на краешек стула,
— Рад тебя видеть, Аннам. Ты, наверно, по поручению Мухаммеда?
Аннам отрицательно помотал головой.
— У тебя у самого какое-то дело ко мне?
Аннам только вздохнул горько.
— Да что с тобой?..
— Ушел я из бригады, Бабалы-ага. А куда деваться? Вот… К вам явился…
Бабалы невесело улыбнулся:
— Что-то все сегодня начинают с загадок! Нет чтобы сразу толково объяснить; что случилось, зачем пришел. Может, ты сделаешь почин, Аннам? Выкладывай, что там у тебя.
Аннам снова глубоко вздохнул и, не таясь, только пряча глаза, запинаясь, рассказал о происшедшем.
Бабалы по душе пришлась его искренность:
— Молодец, что пришел ко мне. Переживаешь, значит?
— Убить себя готов!
— Ну, это лишнее. А что переживаешь — хорошо. Что же ты думаешь, теперь делать?
— Переведите меня в другую бригаду, Бабалы-ага!
— Бригада Мухаммеда, тебе не по нраву?
— Лучшей, на всей стройке не сыщешь!. Да не могу я ребятам в глаза смотреть. Перед Мухаммедом: стыдно…
— Бежишь, значит от позора? Вот это уже худо. Что это за напасть такая; слесари приходят, грозят — уйдем, прораб просит: отпусти, ты вот тоже; переведи в другую бригаду. Ведь это слабодушие, а, Аннам?.. Мне ведь тогда тоже впору взмолиться; освободите меня от моей должности, будь она проклята!… Нет, братец, так не годится. Застала тебя где беда — так застынь как кол!.. Ни шагу назад, как говорили на фронте. На месте с ней справляйся. Понял?.. — Бабалы с досадой поморщился; — Ну, что ты все вздыхаешь? Ты ведь не хотел подвести бригаду, так?
— Да я… я за всю жизнь камнем не бросил в чужую курицу… Все стараешься, как лучше… А экскаватор вот поломал. Это ведь народное добро, Бабалы-ага!..