Страница 88 из 119
Женщины никогда не заходят сюда, нет в селе такого обыкновения. В окне верхнего этажа заведения ранним утром или под вечер, когда спустятся тени, огромной грудью заполняя весь оконный проем, появляется мать молодого хозяина. Похожая на сына как две капли воды и моложавая с виду, она так страшно раздалась и располнела, что с трудом держалась на ногах и почти не выходила из дому. Болезнь ее — непомерное отложение жира в боках и груди — досталась ей от негритянских предков, кровь которых, несомненно, текла в ее жилах. Капитан Стеван находил, однако, более определенное и грубое объяснение ее недугу: «Гузка, брат, у нее так отяжелела, что не дает ей в дверь пролезть».
Приморская половина села насчитывала всего каких-нибудь десяток домов. А между тем в этих по большей части трехэтажных каменных зданиях с их строгой и простой архитектурой, подсказанной природным вкусом, благоприобретенным строительным опытом и безупречным чувством меры, что сразу же определил профессиональный взгляд приезжего, населял шумный муравейник мужчин, женщин и детей. Приезжего, очевидно, все уже знали и при встрече почтительно раскланивались с ним, тогда как он, не разобравшись, кто кому родня и кто где живет, за эти несколько дней своего пребывания в селе запомнил только наиболее яркие и впечатляющие лица.
Слева от Станы проживало многочисленное семейство поденщиков. Каждое утро в одно и то же время из их калитки выходила колонна чернорабочих и, шествуя мимо него, по-солдатски приветствовала приезжего кивками и взглядами. Колонну возглавлял отец с косой на плече, за ним, соблюдая возрастную очередность и закинув мотыги наподобие винтовок на плечи, следовали четверо его взрослых сыновей. Вечером в том же порядке они возвращались домой, только мотыги сыновья устало волочили за собой по песку. В третьем от Станы каменном доме обитала одинокая как перст столетняя старушка; по утрам и под вечер она выносила из дому деревянную скамеечку и сидела на ней час или два, прикрыв глазные яблоки немигающими веками и застыв в такой глубокой неподвижности, что всякий раз, проходя мимо нее, приезжий с испугом спрашивал себя, жива ли она еще и не надо ли кого-нибудь позвать унести ее в помещение. Следующий дом щербиной в ослепительном ряду зубов портил общую картину своей низкорослостью. В нем жили только невозможно расплодившиеся мыши. Прогнившие ворота висели на единственной петле, двери заложены засовами и забиты крест-накрест досками.
В окнах и калитке соседнего с ним дома появлялись только женские фигуры в черном — своеобразная форма здешнего национального женского наряда, а перед домом на песке копошился выводок детей. На этом и обрывалась улица.
Обособленно от поселения, на краю залива, приютилась лачуга Митры Чумазого — промышляющего в одиночку рыбака; ни дом его, ни семью в селе своими не считали.
Справа от источника, посреди бухты, там, где размещался местный рыболовецкий «флот», в море впадал поток, он вздувался от осенних дождей и приносил, бывало, с собой с гор, загромождая ими русло, огромные белые валуны.
В давно заброшенной полуразрушенной мельнице над пляжем обосновалась хромоногая взбалмошная вдова. Нечесаная и злая, она таскала, расплескивая по песку, бесчисленные ведра с водой для пойла скоту и хозяйственных нужд и визгливо распекала своих непослушных, капризных детей.
Потом по взгорью поднимались ряды садов и огородов. За ними, на правой оконечности залива, утопая в зелени, с балконом и балюстрадой в бельэтаже высилось палаццо капитана Стевана — гордость здешних мест, усадьба бывших мореходов. К нему примыкал, выходя на тропу, забиравшую в горы, последний дом этой господской части поселка с раскидистой старой сосной перед террасой, увитой виноградом, диким шиповником и обросшей лавром.
И каждый раз, когда он проходил мимо него тропой, из-за барьера живой изгороди на скрип его шагов отзывалось предупредительное покашливание хозяина, дававшего знать о своем присутствии и как бы приглашавшего гостя зайти в его владения.
Здесь, в тени сосны, утром следующего дня, не успев распрощаться с дедом Томой и вырваться из плена его сетей, приезжий столкнулся с безумной старухой: вцепившись в ограду, она из-за ее укрытия горящими глазами смотрела за тем, что делалось внизу, на берегу.
— Не захотел продать вам рыбы? — подкараулила она его вопросом, вся в черном по обычаю местных женщин, но с непокрытыми седыми космами, змеиными жгутами разметавшимися по плечам.
— А я и не просил. Мне интересно было посмотреть его улов.
— Этот выловит, выловит. Да ни за что не продаст, черт проклятый… А вы куда? Куда направились?
— Пройтись посмотреть окрестности.
— Окрестности? А на что они вам, окрестности?
Кто-то откашлялся за живой изгородью. И, раздвинув зеленый барьер, на тропу вышел старик в неизменных полосато-темных брюках, поднятых выше вздутости живота.
— Замолчи и не задерживай господина, — загородил он старуху собой. — Простите, — извинялся старик, многозначительно подмигивая и увлекая его за руку в тень террасы.
— Пожалуйста, располагайтесь здесь как дома.
Приятный уголок. Тенисто. От толстых стен и каменной плиты стола исходит прохлада. Отсюда открывается вся ширь залива, они, словно в ложе, сидят, невидимые за баллюстрадой с расставленными на ней в синих и красных кухонных посудинах, отслуживших свой век, розмарином, базиликой и какими-то другими, незнакомыми ему цветами.
— Мне известно, что вы поселились у нас. Позавчера, когда вы прибыли, я вас случайно видел на дороге. Я сам местный, общинный делопроизводитель, в настоящее время на пенсии, а это, сами изволите видеть, мой дом, — представился старик и приподнял шляпу, составляющую наиболее изысканную часть его наряда, с перышком, заткнутым за ленту. Говоря, он покачивался на стуле по канцелярской привычке и щелкал подтяжками, которые он то натягивал, то отпускал.
— Принеси нам малиновой настойки! — распорядился он, обращаясь к безумной старухе, опасливо высовывавшей нос из двери и сейчас же скрывшейся в темноте коридора.
— Вы к нам по личной или служебной надобности, господин?
— По личной, в отпуск, так сказать.
— В отпуск? И сколько предполагаете задержаться?
— Недолго. С неделю.
— Понятно. По здешним условиям и это немало, господин. Боюсь, и за неделю надоест, да и квартира, надо думать, совсем вам не подходит. Село, одно слово, а народ неграмотный и темный. Я сам, хоть и местный, постоянно имею от них неприятности. А вы, мне представляется, лицо известное и важное.
— К сожалению, нет, — признался приезжий.
— Все равно, сразу видно, что вы человек уважаемый, коль скоро на своей машине прибыли. Еще малиновой не разрешите? — предложил он пополнить жидко-розовой настойкой недопитый стакан, но гость поблагодарил и отказался. Горло он немного промочил и хотел бы, пока нет жары, пройтись и выкупаться. — А если у вас появится желание побеседовать с кем-нибудь от скуки, милости просим, заходите. Будем очень рады, — провожал его хозяин дома, — я к вашим услугам, господин. Я и газеты воскресные получаю, а приемник у меня так даже заграничные станции ловит.
Старик проводил его до ступенек, и с тех пор всякий раз, проходя мимо его владений, он вынужден был останавливаться, а то и заходить, приветствуя хозяина и платя, таким образом, первую свою дань требованиям светской учтивости и правилам хорошего тона.
Но, едва сумев освободиться у границ его владений от самого досточтимого и выдающегося жителя поселка, как на необжитых просторах мелколесья, полян и горных склонов с порослью кустарника и редкой выгоревшей травы приезжий становился жертвой новой встречи, на этот раз с ничтожнейшим и беднейшим представителем местного населения — с блаженным Николой, тихим и смиренным меланхоликом, пасшим в одиночестве братнину скотину — нескольких непоседливых коз и пару худосочных, мелкорослых коров.
Пастух был тщедушен и хил, как собственная тень, и мог бесшумно проходить сквозь густые заросли кустарника. Вследствие этого своего свойства он появлялся всегда неожиданно и, врываясь в мысли или сон своего нового друга, заставлял его от внезапности вздрагивать. Они обменивались коротким «привет», приезжий протягивал Николе пачку с сигаретами и давал прикурить, после чего они усаживались на камни на некотором расстоянии друг от друга. Затягивались, наслаждаясь успокоительным вкусом табачного дыма, приобретавшего в их молчаливом ритуале почти обрядовое значение воскурения фимиама перед алтарем языческого божества. Тишина. Только из кустов, где козы щипали траву, доносились хруст и позвякивание колокольчика на шее их вожака, но эти звуки, как бы дополняя тишину, делали ее еще приятнее и глубже.