Страница 7 из 13
Что бы это ни было, но, полюбовавшись несколько минут ее элегантной формой и грациозной округлостью хвоста, сквозь который просвечивали звезды, мы внезапно услышали страшный шум, походивший на громыхание тяжело нагруженной повозки. Казалось, что лавина обрушивается на палубу яхты.
Пора уже было кричать «Спасайся, кто может!», когда поступило объяснение этого странного явления.
Простодушный Томас Пиркоп приближался к нам с ревом:
— The comet! The comet! What a fine comet![50]
— Слишком поздно! — ответили мы с ощущением счастливчиков, собирающихся взять реванш. — Слишком поздно, чрезвычайно поздно для джентльмена, обладающего таким острым зрением и такой замечательной подзорной трубой… Можете повеситься, бравый Пиркоп, мы увидели комету раньше вас!
Он не повесился, но развернулся и как-то жалко удалился, опустив глаза и слегка разозлившись на наше подтрунивание.
Но прошло совсем немного времени, и мы услышали его истошный крик:
— Юнга, стакан водки! Полный до краев!
Выражение «полный до краев» выдавало заметный прогресс в изучении французского языка, а кроме того, настоятельную необходимость утешиться, что и вернуло бравому лоцману его обычное хорошее настроение.
XI
На следующий день, 19 июня, в шесть утра «Сен-Мишель» оказался у входа в Зунд[51]. Был полный штиль. Ни одного дуновения ветерка, ни одной морщины на поверхности моря. Сотни чаек с веселыми криками носились в воздухе, задевая крыльями спокойную воду. Огромное количество парусных судов стояло на якоре, ожидая ветра, чтобы отправиться в дорогу. Множество пароходов, исчертивших горизонт широкими султанами дыма, напоминало о близости крупного торгового порта.
Около десяти из тумана начал вырисовываться Копенгаген с его колокольнями, парками и мачтами кораблей, стоявших на якорях в гавани. «Сен-Мишель» находился от города на расстоянии десяти-двенадцати миль.
В этом месте глубина Зунда не превышает трех-четырех саженей. Крупные торговые суда и военные корабли, идущие из Северного моря в Балтийское или vice versa[52], не могут преодолеть такие мелкие воды и вынуждены огибать остров Зеландия, направляясь через Большой или Малый Бельты.
Море здесь такое прозрачное, что можно легко рассмотреть дно. Поля морских водорослей образуют темно-зеленый ковер, на фоне которого выделяются более светлые молодые побеги. Нет более завораживающего занятия, чем следить, перегнувшись через фальшборт, за игрой света над морской растительностью, то светлеющей, то темнеющей — в зависимости от глубины. Иногда рыба, испуганная внезапным появлением нашей яхты, бросается прочь, посверкивая чешуей в темных глубинах, где надеется найти укрытие. В какие-то моменты казалось, что под килем яхты так мало воды, что судно непременно врежется в песок, но это была только иллюзия, порожденная ее прозрачностью.
Между тем яхта быстро приближалась к порту; вскоре за кормой остались укрепленные островки, защищающие рейд, и батареи настильного огня в цитадели Трекронер. Отсалютовав флагом датскому адмиральскому фрегату, стоявшему на рейде, «Сен-Мишель» около полудня ошвартовался в торговом порту, перед военной гаванью, среди многочисленных пароходиков, перевозящих пассажиров в различные пункты датского и шведского побережья.
XII
На этом месте «Сен-Мишель», доступный для многочисленных посетителей, оставался в течение восьми дней. Несомненно, датчане впервые видели, как флаг французской яхты развевается над балтийским проливом, делящим город на две части. На борт то и дело поднимались журналисты, сообщавшие нам интересные сведения о стране, ее обычаях, гражданских и политических свободах, доведенных в Дании до абсолюта.
С другой стороны, в то время, когда мы не находились на суше, трудно было бы заскучать хоть на минуту — настолько велико было движение в порту: пароходы для перевозки пассажиров в любую точку датского, шведского или норвежского побережья, торговые корабли, входившие в порт либо под всеми парусами, либо следом за маленькими, но очень мощными буксирами, почтовые суда, чьи колокола объявляли об отходе в любой час дня или ночи. Столь отлаженное судоходство просто радовало глаз.
Не задаюсь целью описать копенгагенские музеи, как не делал этого в Роттердаме, Амстердаме, Гааге. Пусть другие авторы, поболее меня весом, делают это. Здесь нужно перо куда ученее моего, чтобы рассказать читателю о чудесах, содержащихся в Этнографическом музее — единственной в мире коллекции китайских, японских, американских, индейских и гренландских диковинок — и в Музее памятников северной старины[53], в музее Росенборга[54], где отражена история драгоценных украшений, оружия, мебели, ковров начиная с того времени, как ими перестала заниматься историческая наука, и в музее Торвальдсена[55], обширном траурном здании в этрусском стиле, где собраны все работы великого датского скульптора.
В этом кратком очерке я попытался уделить больше внимания малоизвестным местностям, в частности Вильгельмсхафену, Айдерскому каналу и Кильской бухте.
Ограничусь поэтому сообщением, что во время посещений Музея памятников северной старины и музея в Росенборге нас сопровождал камергер Ворсё, бывший министр народного просвещения Дании, истинный создатель упомянутых чудесных собраний. Этот знаток любезно предоставил себя в наше распоряжение, желая показать нам художественные сокровища, которые он собирал и классифицировал с усердием человека, страстно увлеченного наукой. Его исчерпывающие пояснения придали нашему посещению залов музея, отделанных в стиле, присущем экспонатам, — от Возрождения до Реставрации[56], — совершенно исключительный интерес.
Копенгаген, в свое время простая рыбацкая деревушка, над которой высился хорошо укрепленный замок, защищавший ее от балтийских пиратов, с середины 15-го столетия стал столицей датского королевства. В наши дни в этом городе живет около четырехсот тысяч человек. Разрушив свои укрепления, город стал бурно развиваться; он растет так быстро, что, похоже, скоро вберет в себя все население Дании.
Сейчас он преобразовался во вполне современный город, восстановившийся после пожаров 1728 и 1736 годов, а также бомбардировки 1808 года. Новые кварталы великолепны; они прорезаны широкими бульварами и огромными площадями, украшенными водоемами. Сад Тиволи, заложенный прямо на месте бывших городских стен, по своему устройству не имеет себе равных в мире. Там встречаются все, кто хочет приятно провести вечер, и его художественный директор господин Вернард Олсен в полной мере заслужил успех, увенчавший его усилия.
В самом деле, нет ничего очаровательнее вечеров в Тиволи, особенно в дни ярмарочных гуляний. Тогда в саду развешивают восхитительные фонарики. Свет, преображенный цветными стеклами, потоками разливается под кронами деревьев; лодки, украшенные венецианскими фонарями, плавают по маленькому внутреннему озеру. Не найдется ни одного кафе, ни одного театра, не привнесшего своей нотки в этот праздник для глаз. Турецкий дворец кажется перенесенным в это волшебное место с берегов Босфора, а рядом располагается лабиринт, построенный по проекту французского архитектора Ленотра[57]. Размеры сада при искусственном свете увеличиваются, и без нити Ариадны[58] вы долгое время останетесь его пленником.
Два великолепных оркестра попеременно играют классическую и легкую музыку. Театральные программы с хорошо поставленными танцами и выступлениями более или менее достойных восхищения акробатов предлагают разнообразное и предназначенное на любой вкус зрелище. На этом празднике сталкиваешься только с одним затруднением: что выбрать.