Страница 8 из 33
— Ракету! — крикнул Тарабукин.
Сзади треснул выстрел. Зеленой змеей взвилась в небо ракета и рассыпалась над пассажирами. Со всех сторон бежали вооруженные люди, сжимая поезд в кольцо.
Рядом с Тарабукиным бежал здоровый парень в войлочной шляпе. Винтовка казалась игрушечной в его узловатых руках. Брюки навыпуск смешно раздувались клешем, когда он большими прыжками перескакивал через железнодорожную колею.
— Масло с яйцами! — ругался он, разглядывая выскочивших пассажиров. — У комиссаров бабы золото возят!
Тарабукин на бегу, наткнулся на какую-то мягкую кучу. Он поднял фонарь и увидел на земле женщину. Она лежала, раскинув руки, а около нее жались притихшие в испуге ребятишки.
— По местам! В вагоны! — закричал Тарабукин, размахивая маузером.
Пассажиров загнали в вагоны.
— Что за поезд? Где золото? — снова кричал Тарабукин, хватая главного кондуктора за шиворот.
Толстый кондуктор в испуге спрятал голову в плечи и забормотал:
— Почтовый уральский…
— Где комиссар поезда? — взревел Тарабукин, замахиваясь рукояткой маузера.
— Комиссар? — лепетал главный, — комиссар в вагоне номер два, третье купе.
— За мной! — бросился ко второму вагону Тарабукин, оттолкнув кондуктора. Малый в войлочной шляпе в два прыжка обогнал его и первым заскочил в вагон.
— Эй, выходи! — толкнул он ногой дверь купе, не решаясь открыть ее. — Хуже будет. Выходи! Масло с яйцами!
Тарабукин тихонько подкрался с противоположной стороны коридорчика, осторожно дернул дверь за ручку и отскочил в сторону.
Дверь открылась: на нижней полке спокойно сидел полный пожилой человек в очках — волосы бобриком.
— В чем дело? — спросил он.
— Сдавайтесь! Застрелю! Ты Ребров? — заорал парень в шляпе.
— Ты комиссар золотого поезда?! — закричал Тарабукин, подняв маузер.
Полный человек улыбнулся, вынул из кармана бумажник и протянул Тарабукину удостоверение.
Предъявитель сего т. Нечаев Александр Васильевич, командируется Областным Советом в Нижне-Тагильский, Чусовской и Кизеловский районы по делам Областного Совета. Всем советским организациям предписывается оказывать т. Нечаеву всяческое содействие.
— Не тот, сволочь! — выругался Тарабукин. — Прохлопали полмиллиарда. Говорил — узнайте точно: здесь ли поедут. «Здесь, здесь»… а вот теперь они уже по Главной, наверное, за Каму перемахнули.
— Так мы при чем тут? — оправдывался парень в шляпе. — Телеграфировал из Таватуя начальник станции, ему из Екатеринбурга свой человек сообщил…
— «Свой человек», — передразнил Тарабукин. — Дурак, а не свой человек. Губошлепы! Надо по линии дать знать, чтобы ловили. — Тарабукин захлопнул дверь купе и повернулся к выходу.
— А этого куда, комиссара? — спросил парень, указывая на дверь купе.
— Всех советских в штаб: в завод, — распорядился Тарабукин и исчез в дверях вагона.
Нечаева вывели на платформу. Из других вагонов к нему присоединили еще несколько человек. Парень в шляпе крикнул кому-то:
— Давай охрану!
По платформе бегали люди, вооруженные старинными берданками, палашами и пистолетами, будто кто-то раздавал тут оружие из музея. Через несколько минут к арестованным подошел небольшой отряд столь же странно вооруженных людей, и процессия двинулась. Конвойные гнали арестованных по булыжникам заводского тракта. Сутолока станции сменилась ночной тишиной. Невьянская падающая башня, наклонившаяся набок, темнела вдали.
Шли долго и медленно, пока не показался большой двухэтажный деревянный дом. Арестованных ввели во двор, крытый навесом, потом в темную комнату.
— Ну, вы, масло с яйцами! Сидеть спокойно, — сказал старший конвоир и замкнул дверь.
— Так. Попали к эсерам в гости, — сказал Нечаев. — Ну, ребята, утром виднее будет. А пока ложись спать. Чего зря нервы трепать. — Минуту спустя он забормотал: — Вот лешие! Очки мои забрали — ни черта не вижу.
Арестованные легли, но никто не мог заснуть до утра.
Светало, когда из Невьянска длинной колонной уходили в леса пестро одетые и разнокалиберно вооруженные люди. Это отступали правые эсеры.
С двух сторон дороги от времени до времени словно откупоривались гигантские бутылки, — это ухали пушки броневиков. В двухэтажном доме у Невьянского завода арестованные чутко прислушивались к звукам пальбы. Они не знали, радоваться ли им или ждать смерти.
— Эй, вы, масло с яйцами, — вдруг прокричал в окно знакомый голос. — Держи гостинцы!
В тот же миг со звоном посыпались осколки оконного стекла. Что-то тяжелое влетело и с шипом покатилось по полу. Через мгновенье ударил вихрь и задрожали стены. Взрыв! Все, кто был в комнате, упали на пол.
Нечаев поднялся первым, бросился к окну и выглянул наружу. Пустынные улицы упирались в поле. Ставни соседних домов были закрыты наглухо. Где-то тявкали собаки. Ни одной живой души не было видно. Нечаев, несмотря на свою грузность, легко спрыгнул на деревянный тротуар. Добежал до первого перекрестка, — там было так же пустынно, как и на других улицах. Он вернулся обратно.
— Ребята, утекли эсеры. А ну-ка, кто ранен?
Осмотрели друг друга. У одного оказалась расцарапанной щека. Другой держался за ухо. Никто серьезно не пострадал.
— А бомбы-то у эсеров никудышные. Сами состряпали наверно, — засмеялся Нечаев.
С высокого Уральского хребта поезд Реброва стремительно падает вниз. Красноперов держит предельный ход. На крутых поворотах по склонам хребта кажется, что поезд сломается пополам. Стекла пассажирских вагонов не выдерживают и в двух купе уже разбиты вдребезги. Мелькают хмурые тени станций и разъездов. Луна прыгает в клубах дыма, перелетая с одной стороны поезда на другую. На площадках классных вагонов пулеметы, как живые, с любопытством подняли свои узкие мордочки кверху. Часовые стоят без винтовок, с наганами на боку. С грохотом проносится мимо сероватой тенью камский мост. За Камой ровный железнодорожный путь, — и еще быстрей мчится золотой поезд. Красноперова после двенадцатичасового пути сменяет его помощник.
— Веди спокойно, — хрипло говорит Красноперов, стирая со лба черный пот. — Здесь путь хороший. Воду бери только на маленьких станциях, там меньше народа. Большие станции веди сквозным, чтобы никто не подсел.
Ближе к Вятке почти на каждой станции железнодорожники задерживают поезд.
— Одноколейная дорога, ничего не поделаешь, — говорят железнодорожники.
Но дело не в одноколейной дороге, а в том, что в железнодорожных комитетах сидят эсеры.
— Впереди встречный, — заявляет начальник станции, — придется подождать.
Даже у честного железнодорожника так устроена голова, что он больше всего думает, как бы замедлить движение. Скучно жить на полустанке за сотни верст от городов. Может быть, поэтому он и задерживает у себя на станции пассажирские поезда, которые мелькают перед ним, как интересная кинолента.
Ребров бежит со своим кольтом в дежурную комнату. За ним Воздвиженский и морзист из отряда.
— Встречный, говоришь? А о нас имел извещение, — почему не задержал его? Ну-ка, постучи — узнай, в чем дело? — Морзист играет дробь ручкой аппарата. По белой ленте ползут тире и точки. Никакого встречного нет. Воздвиженский вскакивает вперед:
— Безобразие! — кричит он и стучит кулаком в стол. — Я телеграфирую в железком.
Железнодорожник молчит.
— Ты, мерзавец, обманывать! — говорит Ребров. — Возиться некогда! Передай по линии, что за следующую задержку — к стенке.
Паровоз, устало отдуваясь, тянет хоботом воду. Дышат паром цилиндры. Одинокий полустанок прячется в тополях. Деревья тревожно шепчутся.
Из-за водокачки вышли два странника, заросшие волосами, в домотканных коричневых зипунах, с палками в руках, и, оглянувшись, побежали к поезду.
— Эй, товарищ! — крикнули они бородатому дружиннику, который выскочил из вагона с чайником. — Дозвольте на машину сесть?