Страница 131 из 133
Это была песня кровожадной революции. Неужели он забыл, кто убил его отца?
Я слышала голос, который знала так хорошо:
О, сын мой, думала я, они научили тебя предавать нас!
И я жила ради тех минут, когда могла стоять возле щели в стене и смотреть, как он играет.
Прошло всего лишь несколько недель после того, как они забрали у меня сына, когда однажды в час ночи я услышала стук в дверь.
Ко мне пришли комиссары. Конвент постановил, что вдова Капет должна предстать перед судом. Поэтому она будет переведена из Тампля в Консьержери.
Я поняла, что получила смертный приговор. Они поступят со мной так же, как поступили с Луи.
Не должно было быть никаких задержек. Я должна была готовиться отправиться туда немедленно.
Они позволили мне попрощаться с дочерью и золовкой. Я умоляла их не плакать обо мне и отвернулась, чтобы не видеть грустного и ошеломленного выражения их лиц.
— Я готова! — сказала я.
Я испытывала почти нетерпение. Ведь я знала, что это означало смерть.
Вниз по лестнице, мимо той щели в стене… Бессмысленно глядеть в нее сейчас. Никогда… никогда я больше не увижу его! Я споткнулась и ударилась головой о каменный свод прохода.
— Вы ушиблись? — спросил меня один из гвардейцев, тронутый внезапным проблеском великодушия, что иногда случалось с этими жестокими людьми.
— Нет, — ответила я. — Теперь уже ничто не может причинить мне боль!
И вот я здесь, узница Консьержери…
Это — самая мрачная из всех тюрем Франции. В период господства террора она была известна как преддверие смерти. Теперь я жду, когда меня призовут к смерти, как многие когда-то ждали, когда их вызовут ко мне в мои парадные апартаменты в Версале.
Теперь я здесь, и это означает, что мне осталось жить совсем немного.
Как ни странно, но и здесь я нашла доброту. Моей надзирательницей была мадам Ришар. Она была совсем не похожа на мадам Тизон. Я с самого начала почувствовала ее сострадание. Ее первым добрым поступком было попросить своего мужа укрепить кусок ковра на потолке, с которого на мою кровать капала вода. Она сказала мне, что, когда она шепотом сообщила рыночной торговке, что цыпленок, которого она покупала, предназначался для меня, та украдкой выбрала самого жирного.
Она сотнями разных способов давала мне понять, что у меня есть друзья.
У мадам Ришар был сын такого же возраста, как дофин.
— Я не привожу к вам Фанфана, мадам, потому что боюсь, что это напомнит вам о вашем собственном сыне и еще больше опечалит вас, — сказала она мне.
Но я ответила, что мне все же хотелось бы увидеть Фанфана, и она привела его с собой. Увидев его, я и в самом деле расплакалась, потому что у него были такие же белокурые волосы, как у дофина. Я любила слушать, как он говорил, и с нетерпением ожидала его посещений.
Мое здоровье начало слабеть. Сырость вызывала у меня боли в конечностях, и я страдала от частых кровоизлияний. Моя комнатка была маленькая и убогая. Стены были сырые, и обои, украшенные тиснеными лилиями, во многих местах отошли. Каменный пол был уложен рисунком «в елочку». Я так часто смотрела на него, что знала на нем каждое пятно. Единственными предметами мебели в моей комнате были кровать и ширма. Я была счастлива, что у меня была эта ширма, ведь я находилась под постоянным наблюдением, и она давала мне некоторое уединение. В комнате было маленькое зарешеченное окошко, которое выходило на покрытый мостовой тюремный двор. Моя комната была полуподвальной.
Мадам Ришар предоставила мне пользоваться услугами одной из своих девушек-служанок, Розали Ламорлиер. Это было доброе и кроткое создание, такое же, как ее хозяйка, и обе они делали все возможное, чтобы сделать мою жизнь более сносной.
Именно мадам Ришар убедила Мишони, главного надзирателя тюрьмы, приносить мне известия об Элизабет и Марии Терезе.
— Какой вред это может принести Республике? — спрашивала эта добрая женщина.
И Мишони, который был мягкосердечным человеком, тоже не видел в этом никакого вреда. Он даже распорядился, чтобы мне принесли из Тампля одежду, и сказал, что, по словам мадам Элизабет, она мне понадобится. Это было приятно мне, потому что, несмотря на все свое отчаяние, я всегда беспокоилась о своем внешнем виде, и мне было легче переносить свои несчастья, если я была одета соответствующим образом. Так что я с тихой радостью сменила длинное черное платье с обтрепанными краями и белую кружевную косынку, которая никогда не выглядела достаточно белой, на одежду, которую считала более подходящей. Мои глаза постоянно слезились. Я пролила столько слез! Мне не хватало маленькой фарфоровой глазной ванночки, которой я пользовалась в Тампле, зато Розали принесла мне зеркало. Она сказала, что это была удачная покупка. Она заплатила за него на quai[160] двадцать пять су. Я чувствовала, что у меня еще никогда не было такого очаровательного зеркала. У него была красная рамка, а вокруг нее — маленькие фигурки.
Как долго тянутся дни! Я ничего не могу делать. Я немного пишу, но мои стражи бдительны и полны подозрения. В углу моей комнаты всегда сидит охранник. Иногда их двое. Я наблюдаю, как они играют в карты. Мадам Ришар приносила мне книги, и я много читала. Я сохранила маленькую кожаную перчатку, которую носил мой сын, когда был еще совсем маленьким. Кроме того, у меня есть портрет Луи-Шарля в медальоне. Это — одно из величайших моих сокровищ. Я часто целую его, когда охранники не смотрят на меня.
Ночи здесь такие длинные! Мне не позволяют иметь лампу или хотя бы свечу. Если я дремлю, смена караула всегда будит меня. Сплю я очень мало.
Сегодня в мою камеру зашел Мишони. Он на несколько минут отпустил охранника, сказав, что сам будет сторожить меня. Вместе с ним был какой-то незнакомец, который осматривал тюрьмы. Я задала обычные вопросы, касающиеся моей семьи. Пристально всмотревшись в незнакомца, я узнала в нем полковника гренадеров, человека лояльного и обладающего великим мужеством, кавалера де Ружвиля. Он заметил, что я узнала его, и быстрым движением бросил что-то в печку.
Когда они с Мишони ушли, я направилась к печке и нашла там красную гвоздику. Я была разочарована, но потом, внимательно осмотрев ее, между ее лепестками обнаружила клочок тонкой бумаги.
На нем я прочла:
«Я никогда не забуду тебя! Если тебе нужны триста или четыреста ливров для тех, кто окружает тебя, я принесу их в следующую пятницу».
Далее в записке говорилось, что у него есть план, как устроить мой побег. Соглашусь ли я на это?
Я почувствовала, что мои надежды воскресли. Это еще одна из попыток Акселя, подумала я. Он никогда не устанет делать эти попытки. Мне принесут эти деньги, чтобы я могла подкупить охрану… Будет найден способ вырвать меня из замка. А когда я буду на свободе, мы вызволим моих детей и золовку и соединимся с Акселем. Мы будем действовать, чтобы восстановить монархию и положить конец этому царству террора. Я верила, что мы сможем сделать это. Такие люди, как Ришары, Розали, Мишони, поддерживали во мне эту веру.
Но как же передать отсюда записку?
Я оторвала клочок от его записки и написала на нем:
«Я полагаюсь на тебя. Я пойду на это».
Я должна передать эту записку Ружвилю. Ее возьмет Розали. Но что, если ее обнаружат? Это будет плохой способ отплатить Розали за все то, что она сделала для меня.
Нет, я не буду вмешивать ни ее, ни мадам Ришар. Поэтому я попросила одного из охранников, Жильбера, передать ее незнакомцу, когда он в следующий раз придет в Консьержери, что он, по всей вероятности, должен был сделать. За это незнакомец вознаградит его, передав ему четыреста луидоров.
159
160
Набережной (фр.).