Страница 55 из 60
Как-то в один из моих редких наездов в Мытищи, когда мама на радостях рванула на местный рынок за витаминами для экстренного восстановления гемоглобина в крови отощавшей дочурки, а я пыталась навести хоть какой-то порядок в книгах, журналах, фотографиях и газетных вырезках, которыми — за исключением кровати да старого-престарого трельяжа, усыпанного пудрой, — была меблирована ее конура, в комнате появилось странное создание — дама лет шестидесяти — ста в парчовом платье, ажурных чулках, резиновых ботах и с китайским веером в синих кукольных пальчиках, которым она, несмотря на проливной октябрьский дождь за окном, жеманно обмахивалась. Назвавшись маминой приятельницей по имени Аделаида Гидеоиовна, дама грациозно присела на краешек трельяжа, щелкнула костяными пластинками веера и сказала, что ей назначено.
Бабуля оказалась презанятной. В ожидании мамы мы с ней пили чай, говорили о фильмах Ромма, а когда я осторожно поинтересовалась, на предмет чего ей, собственно, назначено, дама всплеснула венозными ручками:
— Сны, милая моя, сны!
— Она действительно толкует сны?
— Фи, — дама брезгливо поморщилась, — что за вульгарное слово? Она читает их. Помните, у Ахматовой, нет, у Блока... Словом, она заглядывает в сны сквозь магический кристалл.
— Откуда у нее это?
— А вы разве не знаете? — на лице Аделаиды Гидеоновны отразилось изумление. — Вы же самый близкий для нее человек! Неужели она?.. — Старушка пожевала сухонькими губками, задумалась, потом просветлела и удовлетворенно кивнула. Видимо, сама себе она уже объяснила этот феномен разобщенности поколений. — Дело в том, миленькая, что вашей маме было знамение.
— Что было?
— Знамение. Она ведь, как выразился бы Велимир Хлебников, живет вне.
...Несколько раз я пыталась использовать мамины способности и просила сс объяснить, что значит тот или иной сон. Мама краснела, страшно смущалась и говорила, что все это ерунда. И вот теперь, меряя шагами свою уютную, заставленную финской мебелыо камеру гэбэшной тюрьмы дачного типа, я думала о том, что если есть на земле человек, способный растолковать мне мой непрекращающийся двухнедельный кошмар, то это только она. В том случае, естественно, если у меня окончательно поедет крыша и я решусь убить собственную мать подробностями жизни двойного агента...
Утром следующего дня, когда в томительном поиске хоть какого-нибудь занятия я вымыла го-
— Естественно.
— Преследуете какую-то конкретную цель?
— Преследую, — кивнул Тополев. — С сытым человеком легче общаться.
— Через желудок путь лежит только к сердцу мужчины.
— А к сердцу женщины?
— Насколько я могу судить, вы уже благополучно миновали возраст отроческих поллюций, так что могли бы не задавать идиотские вопросы.
— С вами очень трудно разговаривать.
— Но нужно, да?
— Да.
— Хотите — облегчу вашу задачу?
— С вашим характером?
— Хотите или нет?
— Ну, допустим.
— Говорите со мной, как нормальный человек с нормальным человеком. Перестаньте видеть во мне замаскированного агента империализма. Не расставляйте мне ловушки, не хитрите, не играйте словами. Спрашивайте в лоб — и, возможно, мы сэкономим время.
Впервые с начала разговора Тополев взглянул на меня с интересом.
— Вы говорите так, словно вам абсолютно нечего скрывать, — сказал он, плюхаясь в глубокое кресло.
— А что — есть?
— А вы как думаете?
— Я думаю, что у вас накопилась тьма вопросов ко мне. Я думаю, что ответы на эти вопросы «Lufthanza». Снимок был не очень четкий — его, наверно, сделали через иллюминатор в салоне другого самолета.
— Да, это он, — сказала я, возвращая Тополеву фотографию. — Только с усами.
— Где они вас держали?
— На какой-то вилле. Помню, что от «Плазы» это минут двадцать езды.
— Вы жили там одна?
— Нет, в соседней комнате постоянно находился человек.
— Имя?
— Вирджил.
— Охранник?
— Не только. Он приносил мне еду. Кроме того, во время допросов он, по-моему, все время стоял за дверыо.
— Сколько допросов провел с вами Юджин?
— Я не считала. Он работал с утра до вечера, с короткими перерывами.
— Он угрожал вам?
— Нет.
— Вас проверяли на полиграфе?
— Да.
— Вы помните вопросы, которые вам задавали?
— Естественно, не все.
— Проверка проводилась непосредственно на вилле?
— Да. В одной из комнат.
— Там, где вас допрашивали?
— Нет, через дверь.
— Как выглядел оператор полиграфа?
— Я его не сплела. Только слышала голос.
— Он спрашивал по-русски?
— Да.
— Без акцента?
— Нет, акцент был. Причем довольно сильный.
— Вы рассказали Юджину все, — Тополев не спрашивал, он уточнял.
— Все, что велел рассказать Габен.
— Вы уверены, что в точности выполнили его инструкции?
— В противном случае я бы не сидела перед вами.
— Как раз наоборот, — усмехнулся Тополев. — Если бы вы неукоснительно следовали инструкциям Габена, у вас практически не было шансов вернуться в Москву.
— Простите, я что-то не понимаю...
Все я прекрасно понимала. И он понимал, что я понимаю. И последний дурак понял бы. Я для них была большой аппетитной рыбиной, занесенной в Красную книгу и нежданно-негаданно попавшей в их лапы. Впустить меня в свой аквариум они боялись: а вдруг инфекция? Бросить обратно в море не хотели: такой улов! И поверить рыбе в том, что она сама честно приплыла в их мутную заводь, они тоже не могли: Заратустра не позволял. Юджин предупреждал меня о таком повороте. Да я и без него соображала, — не дура ведь окончательная! — что эти молодые люди и степенные дяди с Лубянки, эти рыцари тикласов-ских плащей и кинжалов, в сравнении с которыми заточки мытищинской шпаны выглядели дири-
верьте мне: в вопросах отделения правды от лжи мы большие спецы. Мы, скажу без ложной скромности, профессора в этом деле! В случае же с вами совсем не обязательно быть сверханалити-ком: любой начинающий офицер разведки скажет, что вы лжете! Лжете по определению.
— Что значит лгать по определению?
— Это значит, что ваша ложь вытекает из итога нашей операции. Ее конечный результат вовсе не предусматривал вашего возвращения. А вы вернулись. Следовательно, вас перевербовали.
— Но ведь в том и состояло задание! — изо всех сил я пыталась сыграть наивность комсомольской активистки.
— Вы что, издеваетесь надо мной? — глаза Тополева вдруг покраснели, и он стал похож на запущенного серого кролика.
— Ничего не понимаю! — промямлила я, прекрасно понимая, что до финала этого спектакля, после которого занавес, вместе со штангой, на которой он закреплен, упадет прямо мне на голову, осталось совсем немного. Все, что говорил Юджин в Буэнос-Айресе, все те варианты, которые он кропотливо перебирал, выглядели достаточно логично и даже неуязвимо. Не была учтена только одна деталь: Юджин забыл или не знал (а скорее всего, и забыл, и не знал), в каком обществе я живу. Да, этот патлатый помощник Андропова ничего не мог доказать до тех пор, пока я не поддамся на его нажим и сама не признаюсь во всем, валяясь у него в ногах и моля не отлучать меня от редакционного стола и права на свободное передвижение
Этот человек-оборотень, в обязанности которого входило обеспечение безопасности государства рабочих и крестьян, был одним из моего поколения. Но в тот момент между нами не было ни героев войны, ни гигантов пятилеток, ни ударного труда на коммунистических субботниках, ни даже общих впечатлений от последней премьеры в «Современнике». Потому что все это являлось обычной, грубоватой на вид (как и все, что выходит из рук халтурщика) бутафорией в гигантском — на одну шестую часть суши — театре абсурда, где Тополев служил идеальной марионеткой и не без оснований подозревал меня в стремлении взорвать к чертовой матери весь этот вертеп вместе с Карабасом-Барабасом. Я была его врагом, а в обращении с врагами у питомцев товарища Дзержинского был накоплен уникальный опыт.