Страница 5 из 60
Его зачислили в резерв «конторы» уже иа втором курсе. К четвертому курсу будущее Тополева не вызываю сомнений даже у ректора МГИМО: но своим данным парень прямиком попадал в советское представительство при штаб-квартире ООН в Ныо-Йор-
ке, то есть в распоряжение руководства самой мощной резидентуры КГБ за границей — североамериканской. Там, вероятнее всего, Тополев так и остался бы до выхода на пенсию синхронным переводчиком и обозревателем мировой прессы, не раскрой его по-настоящему один из предшественников Андропова — грозный, вальяжный, любвеобильный и неортодоксальный Александр Шелепин, Шурик.
Один из сильнейших фаворитов Хрущева, кумир горластых советских комсомольцев, которые, по его собственным словам, «работали как маленькие, а пили водку как взрослые», Шелепин по-юношески обожал саму идею «гарунальрашидства», культивировал всевозможные переодевания, «хождения в народ», доверительные беседы с вахтерами и уборщицами — короче, был оригиналом, изобретательнейшим мастером интриги и очень умным человеком.
Однажды Шелепин, нацепив на себя китель сержанта пограничных войск (это подразделение несло караульную службу внутри некоторых зданий КГБ), нагрянул в подвальное помещение служебного офицерского тира и увидел там молодого, коротко стриженного пария, который упоенно палил по движущимся мишеням из табельного «Макарова». Председатель КГБ приметил его только из-за манеры стрелять, поскольку этот щенок в броской вельветовой куртке и рубахе с расстегнутым воротом выполнял одну из основных функций советского чекиста в резком несоответствии с утвержденными, а потому незыблемыми нормативами. То есть держал пистолет двумя руками, а не одной, на уровне груди, а не глаз, и всей своей ухарской повадкой напоминал киношного ковбоя из не сходившего в те годы с экранов американского вестерна «Великолепная семерка» с бритоголовым Юлом Бриннером в главной роли.
Шелепин уже собирался было влепить молокососу подзатыльник, но тут обратил внимание на потрясающую точность стрельбы: несмотря на то что сопляк практически беспрерывно нажимал на спусковой крючок, неуловимым движением вставляя все новые и новые обоймы, уродливые фигуры «агентов империализма», скользившие на стометровом расстоянии от линии огня, валились с простреленными головами одна за другой. Это было настолько необычно и так здорово, что Шелепин на какое-то мгновение почувствовал себя в цирке, который он беззаветно любил.
— Здорово стреляешь, земеля! — негромко заметил Шелепин, присев за спиной Тополева на жесткую гимнастическую скамейку, тянувшуюся вдоль глухой кирпичной стены тира.
Парень, не оборачиваясь, вставил новую обойму и ответил:
— Могу научить.
— Вот спасибочки! — Шелепин вскочил и подошел к нему. — А ты кто вообще?
Тополев покосился на коренастого, уже в летах, сержанта ПВ, на секунду закрыл глаза, потом улыбнулся и сказал:
— Моя фамилия Тополев, товарищ... — Матвей замялся, — простите, не знаю вашего воинского звания, товарищ Шелепин.
— Генерал-полковник.
— Товарищ генерал-полковник.
— И давно ты так стреляешь, Тополев?
— Так метко?
— Нет, так неправильно.
— А какая разница, товарищ генерал-полковник? Главное — цель поразить.
— То есть методы значения не имеют?
— Но ведь и вы так считаете.
— А ты откуда знаешь, Тополев, как я считаю?
— Так это ж работа моя — анализировать...
Шелепин приблизил к себе парня, поняв, что речь идет о личности неординарной. Потом Тополева ввели в отдел планирования зарубежных операций и, несмотря на характерную для высших эшелонов КГБ атмосферу подсиживания и зависти, от Шелепина не укрылось, что самые дерзкие и в то же время самые аргументированные идеи выдает на-гора именно Тополев. Когда начальник Первого управления решил проявить инициативу и направить молодого офицера в распоряжение американской резидентуры, Шелепин без церемоний разорвал докладную, смахнул обрывки в мусорную корзину и сказал:
— Этот парень нужен в лавке. У него есть очень редкое для нашей гребаной организации качество — мозги.
...Они свернули в какой-то закуток, преодолели два лестничных пролета, затем Матвей поколдовал в полумраке над огромной связкой ключей и отмычек, отомкнул тяжелую, обитую изнутри жестью дверь, и они оказались внутри обычного московского дворика, окруженного с четырех сторон слепыми глазницами оконных проемов и многократно перечеркнутого обледеневшими бельевыми веревками. Пройдя двор по диагонали, Тополев и Андропов вышли через полузакрытые чугунные ворота на улицу и сразу уткнулись в занесенную снегом старенькую «Волгу».
Тополев торопливо открыл водительскую дверь, перегнулся в салон, снял со стопора переднюю пассажирскую дверь и толкнул ее. Андропов уселся и спрятал покрасневший от порывов жгучего морозного ветра нос в толстый мохеровый шарф, наполовину вылезавший из-под воротника. Тополев же смахнул рукавом потертой дубленки налипший на лобовое стекло снег, сел за руль и повернул ключ зажигания.
Мотор завелся сразу и заурчал ровно и мощно.
— Поехали, Матвей, — обронил сквозь шарф Андропов.
Тополев молча кивнул и плавно тронул с места.
4
Москва. Ленинградское шоссе
Ночь с 24 на 25 ноября 1977 года
Уставшие за день светофоры монотонно мигали воспаленными желтыми глазами, глубоко запрятанными под заиндевевшие козырьки. В прихваченных морозом окнах скупо отражалась глубокая московская ночь — ледяная, завьюженная, тоскливая... Несмотря на то что улицы были почти совершенно пусты, Тополев ехал с дисциилиниро-
ванностыо начинающего водителя, строго придерживаясь правого ряда. Светящаяся стрелка на вспученном, как киста, спидометре «Волги» подрагивала возле цифры 60. Только когда машина миновала Петровский парк, оставила слева бетонный безобразный призрак стадиона «Динамо» и мягко, словно крадучись, вывернула на Ленинградское шоссе, Матвей прибавил скорость, продолжая то и дело поглядывать в зеркальце заднего вида.
— Уж очень авантюрно все это, а, Матвей? — спросил Андропов, вглядываясь вперед, в снежно-мглистую бесконечность.
— А что в нашем деле не авантюра, Юрий Владимирович? — тихо отозвался Тополев. — Все удачно задуманные операции авантюрны заведомо. Возьмите подрыв англичанами операции «Морской лев» или высадку американцев на Сицилии, или даже акцию Моссада в Гавре... Посмотреть на замысел — чистое безумие. Зато какие результаты!
— А неудачно задуманные операции?
— О них просто никто не знает.
— Вот-вот, — хмыкнул Андропов. — О нашей тоже никто не узнает. И не только о самой операции, но и о тех, кто ее задумывал. То есть о нас с гобой. Причем я заработаю хоть некролог в «Правде», правительственные похороны, гроб на орудийном лафете и место у Кремлевской стены. О твоей же смерти, Матвей, известят в «Вечерке», а на поминки придут несколько соседей да приятель по институтскому драмкружку.
— Господи, Юрий Владимирович, неужели даже вы чего-то боитесь?
rial com direitos autor
— А тебе, Матвей, это чувство неведомо?
— Я как-то особенно не задумывался, но...
— Странно, — выдохнул Андропов. Почувствовав, что в машине становится жарко, он снял толстый шарф и аккуратно расправил его на коленях. — Ты же умница, Тополев, а отсутствие чувства страха сродни кретинизму. Может, ты и боли не чувствуешь? А как насчет ревности, зависти, честолюбия? Знаешь, Матвей, что касается изучения личности, все библиотеки мира, включая самые древние и бесценные, — ничто, мусор в сравнении с нашим архивом. Это какая-то Антибиблия. Постигаешь человека со всеми его потрохами, причем с такой пугающей глубиной, что даже на лысине волосы шевелятся. Года два назад я набрел на удивительный документ — рапорт какой-то «шестерки» из личной охраны Ленина. Он, понимаешь, был в аппаратной, когда Ленин приказывал расстрелять царскую семью, а потом увидел, как вождь вышел в коридор, прислонился лбом к стене и заплакал. Ты думаешь, из жалости к Николаю и его детям? Из страха, Матвей, из животного страха перед будущим. Потому что Ленин был умен и понимал, что эта зарубка ему еще зачтется. Но повезло старику — вовремя умер...