Страница 32 из 80
Парни из отряда электроразведки старались в это время быть рядом с ним. Валерка забрал у Семена ружье, сказал «поохотиться» и не возвращал под предлогом, что никак не может собраться почистить. Андрей унес к себе тяжелый нож и просто спрятал, без всяких объяснений. Но все чувствовали, что должен произойти какой-то взрыв, после которого, может быть, Семен успокоится.
И однажды, когда командированный из соседнего госпромхоза вездеходчик — здоровый, мосластый мужик — вдруг ни к селу ни к городу вспомнил про этот случай в гараже и коротко засмеялся: «А я хотел бы так... По крайней мере перед смертью бы удовольствие поимел», — то Семен встал, молча опрокинул на мужика стол и первым же хлестким ударом вышиб ему два передних зуба.
Вездеходчик был человек тертый. За двадцать два года на Камчатке он трижды проваливался под лед со своим тягачом и, наверное, мог говорить о смерти насмешливо. Мог он и простить Семена, просто встать, выматериться и уйти, поняв, что сморозил глупость. Но в глазах у этого бородатого парня вспыхнула такая заинтересованность, и было видно, какое облегчение хлынуло ему в душу, с каким ожиданием он стоял и смотрел, что вездеходчик выбрался из-под стола, выплюнул сгусток крови и жесткой рукой, привыкшей к монтировкам, кувалдам и рычагам, отправил Семена через тахту в угол. Семен собрал по пути пару стульев, впечатался спиной в шифоньер, и полированная дверца хрястнула от удара.
Парни повскакивали с мест. Успокаивать надо было одного — Семена, вездеходчик стоял мирно, лишь улыбался криво, слушая уговоры, потом потрогал мазутным пальцем кровоточащие десна и сказал просто: «Хрен с ними. Золотые вставлю». А с Семеном пришлось повозиться. Валерка тогда отделался распухшим носом, а Андрей полмесяца ходил в запасных очках — очень немодных, в стариковской оправе.
После всей этой истории у Семена появились странные, чудаковатые замашки. Он вдруг сделал вывод, что во всем виноваты только деньги. Не будь у Лешкиного старика пачки потертых сберкнижек, о которой в поселке ходили разные слухи, девчонка не потянулась бы туда из любопытства. Не появись в поселке эти новенькие, сверкающие свежей краской и никелем «Жигули», постояли бы ребята у калитки и разошлись восвояси. Не купи он этот идиотский шифоньер с антресолями, не начни он дурить девке голову, жили бы они сейчас — желторотые, бестолковые пацаны. Деньги! Во всем виноваты деньги. Эта старая сволочь совсем помешался на деньгах. Еще и сорока дней им не исполнилось, как он появился на крыльце магазина со своим эмалированным ведром... По морщинистой роже слезы текут, в щетине застревают, а он свое: «О це птицки!» — птичками торгует. А потом еще и к Семену ночью приперся: «Не уберегли мы их с тобой, Сема...» Семен дождался, пока он уйдет, а потом выволок в сарай сломанный шифоньер, закинул на чердак ковер, и сразу же дышать легче стало. С этого дня он перестал закрывать в доме дверь, даже когда уезжал надолго. Дом его стоял на горе, на окраине поселка, и люди, ходившие туда осенью за голубикой и жимолостью, потихоньку начали забредать в холодок чужой квартиры, пили там чай, рассматривали коллекцию минералов, листали старые журналы «Вокруг света». Все уже в поселке знали, что Семен деньги держит открыто, пришпиливая радужные бумажки к стенке тонкими булавками, как бабочек в коллекции. Может, кто и брал, но возвращали на место той же купюрой — пойди, разберись...
Именно эти булавки взбесили Сашку до глубины души, когда он зашел к Семену в дом за день до отлета в поле. Вот его-то научили деньги уважать. Его родной дядька Григорий Емельянович, пузан такой, однажды преподал племяшу жизненный урок. В саду, в летнем нужнике, кто-то обронил рублевую бумажку. Дядька не погнушался, выловил ее оттуда палкой, постирал, высушил... Сашка совсем пацан был — лет десять, — но с мальчишками они тогда уже скарабезничали вовсю, поганцы они тогда были отпетые... И на все дядькины процедуры Сашка смотрел презрительно — предвкушал, как он расскажет пацанам про родственничка, ковыряющегося в дерьме. Но рублевая бумажка быстро высохла на подоконнике, дядька Григорий Емельянович, пузан такой, взял ее, помял, понюхал и вручил Сашке на конфеты. И вот тогда Сашка начал понимать что-то про эту жизнь.
...Тихо в палатках. Спит народ. А проснутся — и не вспомнят, что прожитое целую ночь над ними кружилось. Приснится под рассвет какая-нибудь чепуха и перебьет все...
А рассветы на Камчатке росные. Еще слоится утренний туман — нехолодно в нем, звуки от ударов топора гулкие и тени причудливые. Потом туман опадет на землю щедрой сверкающей россыпью к хорошей погоде или поднимется и зависнет плотным слоем облаков — и это уже надолго: низкая, серая, тяжелая сырость.
Поэтому всегда хочется, чтобы первое утро нового полевого сезона было, ясным, теплым. Оно таким и народилось.
Семен рывком вылез из спальника, вышел из палатки, поеживаясь от утренней сырости, и закричал хриплым, тоже подсевшим спросонья баском:
— А ну, подъем, противная команда!
Рыжий, свернувшийся калачиком у входа, вскочил, подпрыгнул и успел-таки лизнуть в губы. Семен оттолкнул его, и взрослый серьезный пес — вся морда в шрамах! — залился почти щенячьим лаем, да с подвизгом, да припадая на передние лапы, да помахивая хвостом...
В палатках зашевелились. Для первого дня народ поднялся неплохо. Сбегали к ручью умыться. Собрались у костра. Девчонки успели привести себя в порядок, сидели рядышком — чистенькие, причесанные, серьезные молодые специалисты. Андрей ковырял отверткой в старой прокуренной трубке. Всем своим видом он показывал, что запись станций на идентичность в начале сезона — пикник, данный судьбой и руководством экспедиции, чтобы войти в рабочий ритм. Валерка почему-то явился голый по пояс — еще больше похудевший за месяц городской суматошной жизни.
— Не искушай меня без нужды, — сказал ему строго Семен, и Валерка уполз в палатку одеваться.
— На сегодня расклад такой... — Голос у Семена был отрывистый. — Настройка аппаратуры. Заготовка дров. Инструктаж на рабочем месте для рабочих и техников. Вопросы? Нет вопросов. Хочу для новеньких в двух словах пояснить смысл работы. Наш метод выполняется для выявления структур, перспективных на нефть. Пишем на фотобумагу вариации естественных переменных электромагнитных полей. С аппаратурой познакомлю позднее.
— У меня вопрос, — перебил его Сашка. — Мы что, эти ящики с тумблерами по горам таскать будем?
— Станции будут стоять в палатках. Ваша задача — размотать провода, выкопать ямы под магнитометры, обеспечить отряд дровами. Погрузка-разгрузка вертолетов при перебазировках... Если кто захочет помогать операторам, то всю бытовуху делим поровну. Вот Витек Назаров работает со мной не первый сезон, я знаю, что он будет и ночные записи делать, и проявлять помогать будет.
Виктор улыбнулся, пригладил длинные прямые волосы.
— Витус Беринг... — пробормотал Олег. Чувствовалось, что он что-то читал по истории освоения Камчатки.
— Второе, — нажал на голос Семен. — Эта местность простая, ориентиров много, но без моего разрешения далеко от палаток не отходить.
— Ничего себе — простая... — пробормотал Сашка. — Черт ногу сломит. Овраги всякие... То ли дело — степь.
Гигантская глыба Мутновского вулкана казалась при низком, восходящем солнце особенно угловатой. Мощный фонтан пара и газов над кратером был подсвечен розовым.
— Всем осмотреться, запомнить место, где стоит лагерь — чтобы я потом по кальдере не рыскал, вас не искал, — сказал Семен.
Ребята считают, что чем сложнее местность, тем труднее ориентироваться. Они привыкнут к этой кальдере, она для них будет домом родным. Вот в тундре, где все ровно и однообразно...
— А вон медведь, — спокойно сказала Надя. — Да вон же... Метров четыреста отсюда, на борту каньона.
— Ты куда это нас, начальник, завез? — истошным шепотом завопил Сашка. — Што-то же делать надо... Может, не заметит он нас?
— Цыть, — сказал ему Семен. — Принеси бинокль, он у нас в палатке. Там, рядом с ружьем висит.