Страница 20 из 80
— Ну... случай со мной — частность. Маскемы, как сказал наш Верховный, приходят и уходят, а мы с вами — остаемся. И поэтому, сэр, благодарю за все от души. Проснулся бы я, если бы не «Черуэлл»? Вряд ли.
— Н-да... Спали вы на редкость крепко! — рассмеялся О’Греди. — Наверное, фаталист и верите в судьбу?
— Как у нас говорят, судьба — индейка. Надеюсь, моя не рождественская, обреченная под нож.
— Сэр («Ого!» — У Владимира даже приподнялись брови)! Забудьте о моем предложении стать рулевым фрегата.
— Нет, отчего же...
— Все! — Лейтенант-коммандер подобрал ноги и сжал кулак. — Отныне вы — гость «Черуэлла».
Эти слова О’Греди произнес за несколько секунд до трезвона колоколов громкого боя. Оба вскочили: боевая тревога!
На «веранде» — привычнее. К тому же, не хотелось мешать лейтенант-коммандеру. Знал, как нервирует командиров присутствие постороннего человека. Тем более во время боя. Поэтому и крикнул ему О’Греди, выскакивая из каюты: «Можете находиться где хотите, помогайте как можете, только не мешайте!» Очевидно, фраза претендовала на юмор, но Владимир шутки не принял — решил и в самом деле не мешать экипажу. Верный своему правилу — во время боя постоянно удерживать в поле зрения и море и небо, — занял место на левом крыле мостика.
Горбатый силуэт «эрликона» и неподвижные фигуры моряков возле него напоминали гигантского принюхивающегося комара. Опущенные стволы — нетерпеливое жало. Оно подрагивает в предвкушении жертвы, да вот беда — скрывает врага осенняя ночь. Даже океан лишь угадывается по скользящим, почти неуловимым бликам, которые гаснут быстрее, чем успеваешь их разглядеть. Оттого и мерцает ночь, оттого и не поймешь, рябит ли в глазах, или это беспокойное кружево кажется, а на самом деле его нет, и есть лишь густая чернота, в которой укрылась невидимая опасность. А кружево все-таки движется, переливается сгустками синевы, неясными и вкрадчивыми, потому что фрегат еле ползет, бесшумно раздвигая антрацитовую ночь, и только слабая пенная бахрома, ставшая более различимой у форштевня и обрамляющая зеленоватым пунктиром треугольник носовой палубы, напоминает о движении. Внутри треугольника угадывается главный калибр — primary armament, ниже — торопливое движение людей у станины «хеджехога».
Оказавшись не у дел, Владимир мог наконец без зудящей тревоги наблюдать за окружающим. Конечно, тревога все-таки оставалась — не без того! Да и куда денешься от нее? Но стала она вроде как отвлеченной. Ведь теперь всю ответственность за исход предстоящего боя, а значит, и за судьбу корабля и людей, нес другой. Только не мешать, сказал О’Греди. Но отстраненность, понял сейчас Владимир, быть может, гораздо тяжелее, чем возможность действовать самому и как-то влиять на ход событий.
Он не мешал. Ждал. Был готов ко всему и все-таки вздрогнул, невольно подобрался, когда над головой вспыхнул прожектор, а на баке хахакнул и заложил уши залп бомбомета.
Луч облизал неживым светом вспухшие желваки разрывов и тут же метнулся в сторону, полоснув на миг какое-то черное вздутие над водой. Как ни короток был миг, глаза засекли, что среди бурливых всплесков, а точнее перед ними, торчала рубка подлодки.
В английском языке, между прочим, наводчик орудия именуется совсем по-собачьи: pointer. Так вот, «пойнтеры», что горбились рядом в нетерпеливом ожидании, тоже заприметили рубку и ударили наугад в то место. Наугад, потому что луч потерял рубку. Замешкались прожектористы или засуетились — неведомо, однако больше не сумели нащупать субмарину. Но пушкари уже не могли остановиться. Кончики стволов занялись судорожными огнями. Самый главный «пойнтер», пристегнутый ремнем к плечевым упорам, заплясал, заперебирал ногами, стиснув в ладонях рукоятки наводки и припав головой к прицелу. Одна лишь голова и была неподвижна, и, казалось, она и выдавила грохочущую очередь.
Можно было не тянуть шею — лодка находилась слишком близко к фрегату. Главный калибр — бесполезен, «бофорсам» и правому «эрликону» мешали надстройки, а левый, как и бомбомет, ударил с перелетом.
Вспыхнул второй прожектор. Лучи вильнули под острым углом и — наконец-то!.. — рубка торчала в каком-то кабельтове. Впрочем, расстояние, учитывая ночь и нервозность ситуации, было обманчивым. Мелькнула мысль о таране, и только произнес желаемое: «Эх, долбануть бы стерву!..», как снова ударил «эрликон» и мелкая дрожь палубы отозвалась в подошвах мучительным зудом. «Черуэлл» рванулся вперед.
— Значит, О’Греди не решился врубить полные обороты, — сообразил Арлекин, потирая замозжившие колени: вибрация была терпимой, и, стало быть, предусмотрительный ирландец побаивается аварии, стало быть, увеличил скорость до безопасных, по его мнению, пределов... Еще бы, еще наддать! Эх, Адес-са-мама! Наосторожничается сэр на свою голову...
Последующие события спрессовались так плотно, что позже он мог бы поклясться: в другое время содержимого тех напряженных минут и секунд не расхлебать и за неделю.
Прожекторы вцепились в лодку намертво, по-бульдожьи, удерживая в туманных от брызг, мельтешащих лучах слепую рубку и притопленный нос. Потом один из лучей выхватил корму — блеснули волны. Они перекатывались через плоскости горизонтальных рулей, и оттуда, скользя и падая, бежали под горку торопливые фигуры — возвращалась аварийная партия.
Мелькнули — пропали. Луч снова потерял корму. Но уже в следующее мгновение Владимир подался вперед: с рубки размахивали белым — субмарина сдавалась! Вот он, фашистский «уайт энсайн», вот она — белая тряпка!
Скорее всего, у О’Греди сработал рефлекс: капитуляция есть капитуляция, лежачего — не бьют. Нос фрегата покатился влево, одновременно исчезла вибрация. Ясно: сбросил обороты. А лодка... оказалась в «мертвой зоне». Исправить маневр, вызванный автоматизмом действий лейтенант-коммандера, было поздно. Поздно! Слишком поздно...
Владимир бросился вдоль «веранды» на правый борт и выскочил за спиной О’Греди и старшего офицера, который крикнул, не оборачиваясь, крикнул вообще, никому и всем сразу: «Мы все-таки ее долбанем!» И в этот миг с рубки подлодки «долбанули» и пулемет и автоматы — посыпались стекла, погас прожектор. На баке закричали до того жалобно и громко, что Владимир дернулся, остановился, но уже, прямо к нему на грудь, бросило О’Греди: пачкаясь в теплой крови лейтенант-коммандера (казалось, моментально пропитавшей одежду), он подхватил обмякшего ирландца и втащил в рубку, едва не запнувшись за старпома, срезанного той же очередью.
Командира «Черуэлла» тотчас подхватили, понесли куда-то в низа, а следом — старпома, но события набирали темп: сильный удар швырнул на переборки и палубу всех, кто был на ногах, — фрегат со скрежетом вполз на корпус субмарины и задрал нос, слегка завалившись на левый борт. Потеряв ход, он замер будто бы в недоумении: «Что дальше?» Присутствующие на мостике решили вопрос по-своему: секунда — и в рубке не осталось офицеров. Только рулевой, только chief petty officer, по русски: главстаршина при машинном телеграфе, да он, советский моряк, которому в считанные секунды предстояло сделать выбор, как поступить. Ведь и вахтенный помощник, молоденький суб-лейтенант, и штурман, и артиллерист, оказавшись здесь же, — все ссыпались на палубу и кинулись на бак, куда мчались вдоль борта вооруженные матросы. Штурман, правда, тут же и вернулся, однако все время порывался выскочить из рубки, взмахивая пистолетом. Или так казалось? Потому что детали прояснились в сознании позже, задним числом, а в минуту тарана успело, как говорится транзитом, помыслиться удивление: «Горячие хлопцы у рыжего! Да где ж, однако, хваленая британская дисциплина?! Кучей, скопом, без приказа кинулись на абордаж. Даже офицеры! Знать, допекло их в конвое!» Сквозанули мыслишки и пропали. Вышиб их отрезвляющий возглас сигнальщика: «Слева сорок пять — две торпеды!»
«Ай, молодцы, хоть вы не забыли службу!» — Уже не Владимир и тем более не Арлекин, а капитан-лейтенант глянул на бак, где все еще мелькали вспышки выстрелов, и, зная, что белеет за спиной напряженное лицо «чиф петти», рявкнул: