Страница 61 из 66
взглянул на него в последний раз в тот момент, когда над ним опустилась эта
обитая железом крышка. И с тех пор в течение семидесяти лет оно сияло в
своем тайном укрытии и копило свое великолепие для этого чудесного
мгновения. Оно вспыхнет перед нами, как солнце в полдень.
- В таком случае заслоните глаза, мистер Питер! - сказала Тэбита с
несколько меньшим терпением, чем обычно. - Но ради всего святого - поверните
же ключ!
С большим трудом обеими руками Питер протолкнул ржавый ключ сквозь
лабиринт заржавленного замка. Мистер Браун тем временем подошел ближе и
нетерпеливо просунул свое лицо между ними как раз в тот момент, когда Питер
откинул крышку. Однако кухня не осветилась внезапным сиянием.
- Что это? - воскликнула Тэбита, поправляя очки и подняв лампу над
открытым сундуком. - Старый Питер Голдтуэйт хранил старое тряпье!
- Похоже на то, Тэбби, - сказал мистер Браун, подняв кучку этого
сокровища.
О, какого духа мертвого и погребенного богатства вызвал Питер
Голдтуэйт, чтобы внести смятение в свой и без того скудный разум! Здесь было
подобие несметного богатства, достаточного, чтобы купить весь город и заново
застроить каждую улицу, но за которое, при всей его значительности, ни один
здравомыслящий человек не дал бы и гроша. Что же в таком случае, если
говорить всерьез, представляли собой обманчивые сокровища сундука? Тут были
старые как местные кредитные, так и казначейские билеты, и обязательства
земельных банков, и тому подобные “мыльные пузыри”, начиная с первых
выпусков - свыше полутора веков назад - и почти вплоть до времен Революции.
Банковые билеты в тысячу фунтов были перемешаны с пергаментными пенни и
стоили не дороже их.
- Так это, значит, и есть сокровище старого Питера Голдтуэйта! - сказал
Джон Браун. - Ваш тезка, Питер, был в чем-то похож на вас, и когда местные
деньги падали в цене на пятьдесят или семьдесят пять процентов, он скупал их
в расчете на то, что они поднимутся. Я слышал, как мой отец рассказывал, что
старый Питер дал своему отцу закладную на этот самый дом и землю, чтобы
добыть деньги для своих нелепых проектов. Но деньги продолжали падать до тех
пор, пока никто не хотел брать их даже даром, и вот старый Питер Голдтуэйт, как и Питер-младший, остался с тысячами в своем сундуке, не имея даже чем
прикрыть свою наготу. Он помешался на их устойчивости. Но ничего, Питер, это
как раз самый подходящий капитал для того, чтобы строить воздушные замки.
- Дом обрушится нам на головы! - вскричала Тэбита, когда ветер потряс
его с новой силой.
- Пусть рушится, - сказал Питер, скрестив руки на груди и садясь на
сундук.
- Нет, нет, старый дружище Питер! - воскликнул Джон Браун. - В моем
доме найдется место для вас и для Тэбби и надежный подвал для сундука с
сокровищем. Завтра мы попытаемся договориться насчет продажи этого старого
дома; недвижимость вздорожала, и я мог бы предложить вам порядочную цену, - A у меня, - заметил Питер Голдтуэйт, оживившись - есть план поместить
эти деньги с большой выгодой.
- Ну, что касается этого, - пробормотал про себя Джон Браун, - нам
придется обратиться в суд с просьбой назначить опекуна, который бы
позаботился об этих деньгах, а если Питер будет настаивать на своих
спекуляциях, то он сможет заниматься ими, пустив в ход сокровища старого
Питера Голдтуэйта.
Перевод И. Исакович
Натаниэль Хоторн. Уэйкфилд
В каком-то старом журнале или в газете я, помнится, прочел историю, выдававшуюся за истину, о том, что некий человек - назовем его Уэйкфилдом -
долгое время скрывался от своей жены.
Самый поступок, отвлеченно рассуждая, не так уж удивителен, и нет
основания, не разобравшись внимательно во всех обстоятельствах, считать его
безнравственным или безрассудным. Тем не менее этот пример, хотя и далеко не
самый худший, может быть, самый странный из всех известных случаев нарушения
супружеского долга. Более того, его можно рассматривать в качестве самой
поразительной причуды, какую только можно встретить среди бесконечного
списка человеческих странностей. Супружеская пара жила в Лондоне. Муж под
предлогом того, что он уезжает по делам, нанял помещение на соседней с его
домом улице и там, не показываясь на глаза ни жене, ни друзьям (при том, что
он не имел для такого рода добровольной ссылки ни малейшего основания), прожил свыше двадцати лет. В течение этого времени он каждый день взирал на
свой дом и очень часто видел покинутую миссис Уэйкфилд. И после такого
долгого перерыва в своем супружеском счастье - уже после того, как он
считался умершим и его имущество было передано наследникам, когда имя его
было всеми забыто, а жена его уже давным-давно примирилась со своим
преждевременным вдовством, - он в один прекрасный вечер вошел в дверь
совершенно спокойно, точно после однодневной отлучки, и вновь сделался
любящим супругом уже до самой своей смерти.
Это все, что я запомнил из рассказа. Но этот случай, хотя и ни с чем не
сообразный, беспримерный и, вероятно, неповторимый, все же, по-моему, таков, что он вызовет сочувственный интерес у очень многих. Мы великолепно знаем, что никогда не совершили бы такого безумия, и все же подозреваем, что
кто-нибудь другой был бы на него способен. Во всяком случае, мне лично
неоднократно приходилось размышлять над этим происшествием, и я каждый раз
ему удивлялся, чувствуя при этом, что оно обязательно должно быть правдиво, и живо представляя себе характер героя. Когда какая-либо тема так сильно
овладевает вашим воображением, самое правильное - продумать ее до конца.
Если читателю захочется размышлять по этому поводу самому, пусть он это и
делает; если же он предпочитает следовать за мной по пути двадцатилетней
причуды Уэйкфилда, я скажу ему - милости просим. Я уверен, что в этой
истории отыщутся и определенный смысл и мораль - даже если нам их трудно
заметить, - изящно в нее вплетенные и сжато выраженные в последней, заключительной фразе. Раздумье всегда плодотворно, а каждый из ряда вон
выходящий случай таит в себе соответствующее назидание.
Что за человек был Уэйкфилд? Мы можем вообразить его себе каким угодно
и окрестить его именем созданный нами образ. Он уже прошел половину своего
жизненного пути. Его супружеская любовь, никогда не бывшая слишком
пламенной, охладела и превратилась в тихое, привычное чувство. Впрочем, из
всех мужей на свете он, возможно, был бы одним из самых верных, ибо
известная вялость характера не позволила бы ему нарушить покой, в котором
пребывало его сердце. Он был по-своему мыслителем, но не очень деятельным.
Его мозг был постоянно занят долгими и ленивыми размышлениями, которые ни к
чему не приводили, так как для того, чтобы добиться определенных
результатов, ему не хватало упорства. То, о чем он думал, редко обладало
достаточной определенностью, чтобы вылиться в слова. Воображением, в
истинном смысле этого слова, Уэйкфилд особенно одарен не был. Кто мог
предполагать, что, обладая сердцем холодным, хотя отнюдь не развращенным или
непостоянным, и умом, никогда не отличавшимся лихорадочным кипением мысли
или блуждавшим в поисках решений необычных вопросов, наш друг займет одно из
первых мест среди чудаков, прославившихся своими эксцентрическими
поступками? Если бы его знакомых спросили, кого они могли бы назвать в
Лондоне, кто наверняка не совершит сегодня ничего такого, о чем будут
говорить завтра, они бы все подумали об Уэйкфилде. Может быть, только одна
бы его жена поколебалась. Она-то, нисколько не анализируя его характера, отчасти знала о безмятежном эгоизме, постепенно внедрявшемся ржавчиной в его