Страница 8 из 32
— Ну, на ту сторону совсем не обязательно, вам и на этой стороне работы хватит, — возразил старший лейтенант, поглядывая на немца.
— Совсем не обязательно, — сказал немец.
— Ну, тогда другое дело. Но вы потом на меня не особенно, если из меня ничего толкового не получится. — Козорог взял чистый лист бумаги, ручку и стал переписывать подписку. Чувствовал, что четыре пары глаз наблюдают за каждым его движением, и он нарочно делал вид, будто кисть его руки подрагивает.
— Какой псевдоним? — спросил он.
— А какой хотите, — ответил старший лейтенант.
Козорог подумал и сказал:
— Долбоносов. Был когда-то на Руси такой князь.
— О, далеко целишь, — засмеялся старший лейтенант.
Немец отобрал у Романа бумаги.
— Поздравляю, господин Козорог. Меня зовут майор Фишер. Я вас буду немножко училь. И — абсолютная тайна. Вас переводят в другую часть. Все поняль?
— Все, господин майор.
— Мне очень жаль аставаться с вами, господин Козоог, — сказал Вербицкий. — Но, надеюсь, на новом месте вы п’инесете больше пользы своему отечеству. Желаю удачи.
— А-а, — махнул Роман рукой, откозырял, вышел из штаба и тут же увидел направлявшегося к уборной Сергея Мамочкина. Вот бы и его, парень, по всему, надежный. С Богданом, видать, не получится. Роман медленным шагом тоже пошел к уборной, рассчитывая встретиться с Мамочкиным, когда тот будет идти обратно.
Встретились неподалеку от флигеля, место вблизи открытое — хорошо.
— Повернись ко мне спиной, — сказал Козорог. — Выпачкался, как черт, дай почищу.
— Откуда? — Мамочкин попытался через плечо взглянуть на свою спину. — Что там, чего выдумываешь?..
— Повернись и слушай, что я тебе буду говорить. — Роман принялся рукавом вытирать совершенно чистую спину. — Если тебя вызовут туда, откуда я сейчас иду, и предложат насчет школы пропагандистов, соглашайся, Сережа. Это единственная верная возможность попасть к своим. Соглашайся. Остальное я беру на себя. Поверь мне. Но, может, тебя и не вызовут. А теперь иди. И я тебе ничего не говорил — забудь.
«Вот бы хорошо, если бы и он, — думал Роман, входя в уборную, куда ему вовсе не надо было. — И Руденко бы еще. Надо бы с ним как-то все же объясниться. Теперь уже можно: не выдаст».
Майора Руденко он увидел перед самым обедом — тот проводил занятие с орудийным расчетом. И, как всегда, покрикивал, ругался, давал вводные и то одного, то другого обзывал тупицей.
— Артиллеристы, точней прицел, наводчик зорок, разведчик смел, — сказал Козорог и отдал честь — Здравия желаю, господин майор! Может, и меня примете в свою доблестную команду?
— Отставить! Не мешайте, господин капитан!
— Виноват. Пришел попрощаться, господин майор.
— Как попрощаться, почему попрощаться? — зрачки буравчиками вонзились в Козорога, и Роман понял, что Руденко все же неохота расставаться с ним.
— Отпустите своих доблестных артиллеристов, господин майор, уже пора на обед, — тихо сказал Роман и тут же громко добавил — Переводят в другую часть.
— Разойдись! — скомандовал Руденко. — Марш в столовую, тупицы.
Когда они остались вдвоем, Козорог произнес:
— Богдан, есть возможность вырваться отсюда.
— Как, господин капитан?
— Оставь этот тон. Понимаешь, какое дело… Тебя в штаб еще не приглашали?.. Там вербуют в пропагандистскую школу особого назначения.
Руденко на какое-то время словно онемел, либо слова застряли где-то в горле.
— И ты согласился? — наконец просипел он.
— Ты что, ничего не понял?.. С их помощью на ту сторону.
— Я и без их помощи дорогу на ту сторону найду. — И Руденко зло, презрительно вонзил каштановые зрачки в глаза Козорога. — Хух, пропагандист! Опять что-то мудришь?
— Ладно, Богдан, не хочешь, как хочешь. Очень жаль. Да не смотри ты на меня, как на Гитлера. Да, я уже дал согласие. Мне так надо. Понимаешь, надо. И я хочу чтобы ты знал, где буду я. Может, еще пригодимся друг другу.
Руденко еще какое-то время вглядывался в Козорога, но глаза его вдруг потеплели, и он сказал:
— Я, кажется, начинаю кое-что соображать. Говоришь, надо?.. Так ты потому и в это дерьмо полез что «надо»?.. У меня братуха в разведке, так что я… А не ошибаюсь?.. — Козорог молчал, давая Руденко полностью высказаться. — Кажется, усек. А я, понимаешь, уже о тебе думал: ну и сволочь, «национальный герой!» Извини. Да, трудная у тебя боевая задача.
— Тихо. Так что, Богдан? Решился?.. Ты бы очень пригодился для важного дела.
Руденко нахмурился, подумал, потер затылок, затем сердито звякнул орудийным замком.
— Нет, Рома, это не по мне. Я не такой, как ты. У меня слабые замки, это мне еще братуха говорил. «Огонь!», «в атаку за мной» — это по мне.
— Если замки слабые — не годится, — сказал Козорог. — А сейчас они выдержат?
— Насчет того, что ты мне сказал?
— Я тебе ничего не сказал. Я только про школу пропагандистов.
— Понял. Выдержат, Роман, не беспокойся.
— Тогда прощай. Здесь мы с тобой больше не встречаемся. Так, может оказаться, для тебя будет лучше.
— Умереть или победить, Рома, — пожал протянутую руку Руденко.
— Победить, Богдан, только победить. Во всяком случае сделать все, что можем, для победы.
— Удачи тебе, Рома. Завидую и жалею, что я не такой. Я тоже здесь долго не задержусь. Если бы не ты — я бы уже рванул.
— Богдан, уцелеем, в случае чего я скажу, почему и как ты оказался в этом дерьме.
— Понял. Но я и сам от него очищусь, можешь не сомневаться. Ну, ни пуха, ни пера!
— К черту. Смотри, Богдан!
— О чем ты?
— О замках.
— Валяй, — обиделся Руденко. — Вопрос закрыт. Крышка. А теперь каждый свое.
— Крышка-покрышка? — Козорог усмехнулся: ему вдруг припомнился Никон Покрышка и как он, навестив его в медсанбате, скаламбурил: «Делу Покрышки — крышка».
— О чем ты? — спросил Руденко.
— Да это я так. Ну, бывай, Роман.
Примерно в то время, когда Роман Козорог готовился в Москве отправиться в тыл противника с чрезвычайно важным и чрезвычайно секретным заданием, примерно в то же время, что будет установлено гораздо позже, Никон Покрышка едва снова не угодил под трибунал: находясь в госпитале на излечении, он, дабы оттянуть время отправки на фронт, посыпал свои раны солью, не давая им заживать, но доказать это тогда не удалось: в столовке случайно просыпал соль на мокрый бинт, вот и все.
7
Разбудили ночью, приказали полностью собраться, и ночью же выехали. В крытом кузове грузовика оказалось шестеро: русский старший лейтенант, который присутствовал при вербовке, Роман Козорог, Сережа Мамочкин, Бордюков, Житков — «Туз червонный» и еще какой-то незнакомый сержант. Молчали и только чертыхались, когда машину слишком подбрасывало на ухабах. Ехали долго, кругом — заснеженный лес. Пересекли Днепр и в город въехали через древние ворота. Это был не город — его труп, его прах; обгоревшие стены, печальные руины, светили ребрами покалеченные соборы, на улицах — никого. Иногда машину останавливал патруль и объяснялся с сидевшим в кабине Фишером.
Пересекли город, снова выехали на окраину, свернули куда-то, проехали еще немного, снова остановились — очередная проверка документов. Наконец, старший лейтенант сказал:
— Приехали. Вылезай.
Было прохладно. Свежий ветерок еле заметно шевелил ветви деревьев.
Козорог, уже совершенно окоченевший в тонкой шинелишке, с удовольствием выпрыгнул из кузова, огляделся. Два длинных дома, напоминавших бараки, гаражи — все это обнесено колючей проволокой, вроде бы концлагерь, но люди ходят свободно. В советской форме, с советскими погонами, правда, на шапках-ушанках нет звездочек.
Так и должно быть, об этом ему говорили еще в Москве.
— Следуйте за мной, — старший лейтенант повел их к дому-бараку, стоявшему чуть поодаль. В темном коридоре дневальный по-русски козырнул и отрапортовал, что подразделение находится на зарядке. Точь-в-точь, как в советских казармах.