Страница 27 из 146
— То, что надо, — усмехнулся Эмми, когда он умолк. — Саймон, никаких улыбок, понял? Будешь разговаривать с девочкой так, как сейчас — застенчиво, грустно, с расчетом на жалость. Это прекрасно сочетается с твоим жалким обликом. Лейла, репетируйте дальше в этом стиле.
Итак, он прощен. Клисс вдруг почувствовал, что он весь мокрый — сумел же этот сопляк нагнать страху! Пошатываясь, он попятился, тяжело плюхнулся на кушетку… Лейла издала протестующий возглас, он не обратил на это внимания. Что-то под ним шевельнулось, в бедро вонзилась раскаленная игла. Саймон взвизгнул и вскочил; нечто мохнато-сине-зеленое скатилось с кушетки, вихрем пересекло комнату, прыгнуло к Медо на грудь. Клисс с запоздалым ужасом понял, что произошло. Ноги обмякли, он опустился на пол и всхлипнул, потом застонал: боль усиливалась, как будто в бедре поворачивали шипастую иглу.
— Он не сломал ему лапку? — донесся до Саймона озабоченный голос Лейлы. — Бедненький Топаз, он на тебя сел!
— Все лапки у нас целы, — отозвался Эмми, — я проверил. Не надо так дрожать, маленький, успокойся.
Сел на Топаза. На эту воплощенную мерзость… Саймон ощутил рвотные позывы. Эмми и Лейла на него не смотрели: Медо гладил вцепившуюся в чешуйчатый жилет тварь и бормотал что-то нежное, девушка ему вторила.
— Он меня ужалил! — крикнул Клисс. — Помогите, скорее!
Его проигнорировали. Словно он находился один в пустой комнате, и перед ним разворачивалось действие голографического фильма, яркий безучастный мираж. Есть ли смысл просить помощи у миража?
— …Топаз еще не взрослый, — объяснял Лейле Медо. — Детеныш. Боюсь, из-за Клисса он получил психическую травму. Идем, погуляем с ним в оранжерее, это должно его успокоить.
Директор дотронулся до встроенного в подлокотник пульта, кресло развернулось, поплыло к двери. Лейла шла рядом, положив ладонь на хромированную раму, ласковая и деловитая, как медсестра в дорогой клинике.
— А я как же? — прорыдал им вслед Саймон. — Мне нужна медицинская помощь!
Никто не оглянулся, только Топаз сердито зашипел.
— Почему он так орет? — донесся из коридора заинтересованный голос Хинара.
— Топаз его укусил, — негромкий смех Эмми. — Окажи ему первую помощь.
Сквозь застилающие глаза слезы Саймон увидел в дверном проеме шиайтианина, тот скалил зубы в недоброй улыбке — изнуренный долгими постами худой дьявол в потрепанных джинсах, желтокожий и желтоволосый.
— Вставай!
Левая нога занемела, раздираемое пульсирующей болью бедро казалось тяжелым и горячим.
— Что-нибудь для транспортировки… — прохрипел Саймон. — Есть еще одно кресло, как у босса?
— Пойдешь сам.
— Я не могу! Мне нужна анестезия.
Хинар засунул руки в карманы, прислонился к косяку.
— Когда ты восемь лет назад подстрелил меня с воздуха, ты спалил мне кожу и мясо на спине. Я корчился и выл на песке среди других таких же обгоревших, без всякой анестезии, пока за нами не прилетела «Скорая помощь». Хочешь лечиться — вставай, никто тебя на руках не понесет.
— Эмми сказал, чтобы ты мне помог, — напомнил Саймон.
— Он не сказал, чтобы я сделал это немедленно, — ухмыльнулся шиайтианин.
Саймон все-таки сумел подняться на ноги и доплестись до комнаты с медавтоматом, спотыкаясь, держась за стенку. Впереди — избавление от мучений, только это знание и вело его сквозь адскую муть сузившегося до размеров коридора затуманенного пространства.
Бедро покраснело, сбоку вздулся твердый багровый бугорок величиной с фасолину. Медавтомат сделал Саймону несколько инъекций — противоядие, анестезия, антиаллерген, общеукрепляющие препараты; прилепил к «фасолине» специальный губчатый пластырь.
Хинар, пока шло лечение, весело насвистывал, потом проводил его обратно, втолкнул в комнату и запер дверь. Несмотря на лекарства, бедро побаливало, и онемение до конца не отпустило. Хотелось прилечь, но посреди кушетки зияла безобразная дыра. Саймон всхлипнул и выругался, собрал разбросанные куски синтелона, кое-как напихал в отверстие. Прикрыл сверху курткой — у него не было даже одеяла. Не снимая обуви, растянулся на кушетке.
Топаза он когда-нибудь убьет. Или пришибет, или пристрелит. Саймон не знал, выпадет ли ему случай безнаказанно разделаться с мерзким созданием, но думать о мести было сладко.
— Я вот здесь ему отметину оставила, — Тина провела пальцем по правому уху. — Острым осколком, как раз перед тем, как он швырнул в меня свою чертову сетку.
— Если он ранен — это примета, — встрепенулся Поль. — Надо сообщить на Ниар, вдруг поймают. Зря мы сразу не сообщили…
— А толку? Он ведь не будет разгуливать по улицам в таком виде. Сейчас он забился в одну из своих потайных нор с медицинской аппаратурой и не вылезет оттуда, пока все не придет в норму. Да он и регенерацию наверняка освоил не хуже, чем мы с тобой.
За окном шел снег, белые хлопья скользили сплошным потоком, его то и дело разрывали курсирующие по горизонтальным траекториям видеозонды президентской службы безопасности. Окно — прорезанная в толстой стене арка с тройным стеклом без переплета — было настолько прозрачно, что возникала иллюзия отсутствия преграды: протяни руку, и почувствуешь нежные прикосновения снежинок. На самом деле преграда была, и еще какая. Тина могла бы пробить кулаком сверхпрочное стекло, но человек с немодифицированным организмом скорее рассадил бы кулак о почти невидимую несокрушимую плоскость.
Внутри было тепло и на манокарский лад уютно. На полу лежали ковры, белые и кремовые, покрытые черной вязью мудрых изречений («Кто машину не на месте паркует, того наказание не минует», «Дела держи в порядке, а домочадцев в строгости», «Кто о долге забывает, тот счастливым не бывает»), на стенах висели голографические пейзажи и портреты государственных деятелей. Строгая темная мебель, мониторы в вычурных корпусах, слепящий позолотой терминал прямой связи с президентом. По уговору, Тина, Стив и Поль не имели права ничего менять в своих апартаментах в президентском дворце: на столь радикальную уступку Манокар согласиться не мог.
— По крайней мере, моя мечта осуществилась, — с усмешкой добавила Тина.