Преступный режим. «Либеральная тирания» Ельцина

Среди оставшихся в Белом доме была хрупкая девушка. Как-то, быстро проходя по переходу, я увидел, как она взяла громкоговоритель и в сопровождении двух парней направи­лась к разбитому окну, выходящему на набережную. Стала просить атакующих не стрелять, пыталась объяснить, что здесь — защитники Конституции, такие же молодые ребята, как и они; и они, эти молодые ребята, имеют единственную цель — защитить Конституцию, защитить парламентариев, сотрудников, работающих в российском парламенте. «

Депу­таты,

написали те Законы, по которым живут люди, само государство, они — избранники народа. Разве мирных людей, пришедших к ним на защиту, — можно убивать?»...

Уберите девушку!»

Эти последние часы и минуты в Парламентском дворце были страшными для меня: в силу неотразимости наступаю­щего конца — гибели Верховного Совета, Конституции, де­мократии, мечтаний о свободе, равенстве, счастье. Меньше всего думал о себе. Расстрел танковыми орудиями всего того, чем жил последние годы — надежды на улучшение жизни людей, их нравственное, культурное освобождение, построение прочных демократических институтов власти, которые контролировались бы самим народом... Но — побе­ждает обыкновенный фашизм...

Как мужественно вели себя мои друзья-парламентарии, как достойно они встречали нашу гибель! ...В примыкающих к Палате национальностей коридорах — множество людей, есть и незнакомые лица — это те, кто пришел к нам по зову совести и решил остаться до конца... Подходят, здоровают­ся, некоторые благодарят (за что?), прощаются... Зашел в зал Палаты — депутаты наши сидят в креслах, некоторые дремлют, разговаривают между собой, другие расхаживают по рядам. Увидев меня, Людмила Бахтиярова говорит: «По­дойдите сюда, Руслан Имранович!» Подошел. Шиповалова и Сорокина просят выступить... Выступил. Вспомнил нашу сложную работу. Быстрый профессиональный рост парла­ментариев, тот огромный вклад Верховного Совета и сессий Съездов народных депутатов в становление нового россий­ского государства, который никакими путчами невозможно перечеркнуть.

Выступают поочередно — Воронин, Румянцев, Агафо­нов, Бабурин... Женщины-депутаты ведут себя особенно мужественно — ни одного упрека я не слышал от них, не видел ни одного осуждающего взгляда. Наоборот — под­черкнутое уважение, попытки улыбаться, иногда — сквозь слезы... А у меня в висках стучит: «Спасти людей, спасти». Сердце стучит: «Спасти людей, спасти...» ...Вернулся к себе, непрерывно заходят люди — выслушиваю, даю какие-то указания, читаю доклады, сообщения.

Было начало 12-го, почти полдень, когда я опять зашел в Палату национальностей. Все смотрят на меня. Рядом — Солодякова Нина, Пономарева Тамара, Бахтиярова Люд­мила, Шиповалова Лидия, Сорокина Мария, Ахметханов, Коровников, Югин. Залевская нерешительно спрашивает:

«Есть ли надежда, Руслан Имранович?» Отвечаю скучно: «Надежда умирает последней! Будем надеяться на лучшее, хотя по радиоперехвату зафиксированы приказы давить мирных граждан, если они будут бросаться под идущие к нам на штурм танки».

Один из казачьих командиров, подразделение которого приехало с Южного Урала, подошел ко мне:«

Спасайте всех, Руслан Имранович, у меня 17-летние ребята.

В зале Палаты национальностей, лишенном окон

и

Стреляют очень сильно. Подходит Ачалов, говорит, что у набережной — десантники. Хочет попробовать добраться до них, попросить прекращения стрельбы. Я несколько ирони­чески говорю: «

Раз для этого не хватило двух недель, что же теперь...»

«Там стреляют!»

«Сильный огонь». — «А что, выходя, вы разве не виде­ли это?»

...В приемной, у большого стола, где обычно работал де­журный секретарь, плашмя на полу лежал Румянцев, рас­кинув ноги, и говорил с кем-то по телефону по-венгерски. Мозг автоматически отметил:

Хусейн, мой двоюродный брат, протягивает телефонную трубку, говорит: «Зорькин!» Хва­таю трубку, кричу:

— Тут же, иронизируя привычно над собой:

— И сразу:

Зорькин:

Я:

Воронин:

Я:

Зорькин:

Снова захожу в свой кабинет, сажусь в рабочее кресло за большой стол. Опять думаю — что же делать, как вывести отсюда людей? Через подземные ходы? Не получится — пе­рестреляют в полумраке. Заскакивает Юра Гранкин вместе с Махмудом Дашкуевым, моим двоюродным братом, офице­ром ФСБ. Кричат:

«Нельзя здесь сидеть — снаряды, снайпе­ры — окна под их пригулом!»

Выхожу из кабинета — Руцкой, Воронин, Агафонов, Румянцев, Исаков и еще кто-то окружили Аушева и Илюм­жинова. Рассказывают, друг друга перебивая. Оба подходят ко мне, я задал вопрос:

«Есть ли возможность остановить штурм здания? Надо спасать людей. Много

убитих

и ране­ных, есть больные, женщины, их надо спасать, вывести из здания».

Отвечают, что они не могут попасть ни к Ельцину, ни к Черномырдину — их не соединяют по телефону и не пуска­ют на прием. Черномырдин настроен особенно агрессивно, никаких переговоров не признает. «Надо перебить эту бан­ду» — вот его несколько раз повторенные слова, — сообща­ют эти двое.