Страница 34 из 109
— Она ещё будет твоей! — утешал он сына. — Ты ещё мал для настоящих брачных ночей! — Клеопатра, сама не зная, почему это, подошла почти близко к мальчику, он не посмотрел на неё. Отец говорил: — Потерпи, дитя, потерпи года три!.. — Отец засмеялся, он, в сущности, редко смеялся. — Потерпишь?.. — Во взгляде отцовом странная пытливость вдруг смешалась с какою-то пылкой доброжелательностью, тоже странной. Он глядел на сына. Ждал. Но ждать пришлось недолго. Птолемей Филопатор кивнул, тоже хмуро. Отец быстро провёл ладонью по его чёрной маковке, несколько раз... — Иди, ступай, мы уедем сегодня...
Мальчик вышел, так и не поглядев на сестру-супругу... Теперь отец обращался к дочери...
— Корион му! Девочка моя!.. — Он, плотный, толстый, в сущности, подкатился к ней, поцеловал в щёку, мокрыми губами клюнул. Кожа над его верхней губой кольнула её щёку острой щетинкой. Пахнуло вином и плохими зубами...
Почему-то она сказала, отстраняясь:
— Разве был пир? Я не слышала...
— Не было пира, — отец оскалился, улыбки не вышло. — Я выпил немного, всё же в первый раз... женю сына, дочь замуж выдал... Потерпи и ты! Он хорошим будет мужем, сильным парнем!.. Л здесь всё твоё, твой дом, усадьба... тебе!.. Я сегодня увезу всех!.. Отдыхай! Делай, что хочешь! Здесь хозяйка — ты!.. Дом, сад, все рабы в придачу!.. Твоё!.. что хочешь...
В первый раз в своей жизни она была совершенно свободна. Хозяйка своего дома! Дом, хозяйство царевны!.. Хармиана, Ирас были при ней. Почему отец так настойчиво говорил ей, что она... свободна?.. Может быть, он думал, далее и хотел, чтобы у неё был теперь любовник? Почему вокруг никого нет? Какая тоска! Теперь она свободна. Можно взять на свою постель даже какого-нибудь сильного раба! Но она не хочет... Её брат и сейчас противен ей. Что будет через три года? Или через два? Какая тоска!.. Почему ей не хочется быть с мужчиной?!.. Л если бы с таким, как Деметрий!..
Она бродила по саду. Усадьба охранялась. Она знала, что её отсюда не отпустят. Отпустят, когда отец позволит! Через ночь, почти еженощно, она звала к себе Ирас. Тёрлась грудями, животом о её худое тело, целовала щёки, глаза, высовывала язык, лизала твёрдые скулы, которые звала «гиперборейскими»...
— Наверное, мне никого не надо, кроме тебя!..
— Ты влюблена в мертвеца! Деметрия нет! Не ищи такого, как он!.. Нам надо бежать!..
— Куда? В твою Гиперборею? — Маргарита улыбалась почти устало.
— Нет! — горячо шептала Ирас. — Надо собрать драгоценности, нанять корабль... Ты, я, Хармиана, она не бросит тебя!.. Надо бежать в Индию! Ты в зеркало смотришься? Ты красивая. Покори какого-нибудь индийского царя! Вернись в Египет с его войском. Потом ты покоришь Рим и всю вашу Ойкумену!..
— А твою Гиперборею?
— Теперь не время быть насмешливой!..
— У отца повсюду глаза и уши! Как нанять корабль, чтобы он не узнал?
— Мы придумаем...
— Да, я подумаю!.. — Маргарита вскакивает, стоит на постели. — Дай мне зеркало, то, в серебряной рамке...
Смотрелась в зеркало. Вдруг видела себя красивой. Вдруг чувство такое приходило, что в будущем ожидает счастье. Была благодарна своей Ирас. Стала обдумывать идею Ирас о бегстве, Хармиана ничего не знала. Почему-то хотелось длить эти размышления о бегстве, и нет, даже и не о бегстве, о подготовке к бегству! Длила эти размышления один месяц, потом другой... Потом вдруг посмотрелась в зелёном платье в большое зеркало и увидела в полированной бронзе взрослую красивую девушку. Рассматривала её. Улыбнулась ей. Потом вдруг подумала, почему отец не приезжает сюда, в усадьбу? Почему не присылает за ней? Что там, в Александрии, происходит? Но ведь отец любит её, отец не даст её в обиду! Отец призовёт её, когда решит, что она должна быть, жить в Александрии!.. Позвала одного из рабов, рослого африканца, о котором порою думала, что надо уложить его к себе на постель и пусть он лишит её девственности... Но по-прежнему спала только со своею Ирас... Приказала ему отвезти письма в Александрию, отцу... Раб отвечал, что его не выпустят стражники за ворота... Маргарита приказала высечь его. Его увели. Подумала, что, наверное, когда-нибудь решится и уложит его на свою постель. Отменила наказание. Ирас вызвалась отвезти тайком письмо...
— Не говори глупости, Ирас! Я не отпущу тебя. Если тебя убьют, с кем я останусь?..
Минули ещё две седмицы. Отец наконец-то послал за ней, привезли её в Александрию, во дворец. Ничего не изменилось. Только в парадном зале она теперь сидела торжественно на одном тронном кресле со своим братом-супругом. Она заметила, что он быстро подрастает, тянется вверх, удлиняются руки и ноги. Она чувствовала нетерпение. Пусть это будет он! А потом будет тот африканец... С Арсиноей она не виделась. Татида оставалась по-прежнему непроницаемой. Прошло более года. Она жила замкнуто в своих покоях, несколько раз наезжала в усадьбу, отец позволял. Она тоже стала высокой, красивые груди туго круглились; насмешливое, легко ироническое выражение на лице сменило безоглядную детскую улыбчивость. Движения стали такими плавными. Открытый лоб, узел гладкий волос на затылке, чёрные, очень прямые волосы, тоненький пробор, чистое лицо, будто арахисовый плод...
Отец хворал. Очередной приём в парадной зале был отменен. Она уехала к себе в усадьбу, не спросив позволения. Прошло ещё несколько дней. Она приказала подать тёмно-зелёное платье. Пошла в сад вместе с Ирас. Спросила, правда ли, будто гиперборейские женщины удаляют волосы с ног, намазывая ноги сосновой смолой?
— Нет такого, — сказала Ирас. — Пусть волосы растут, не так их много на ногах...
— Фу! — фыркнула Маргарита. — Волосатоногая!.. — Не отходя от Ирас, вдруг быстро подняла платье, высоко, открыв низ живота, и не очень широко расставила ноги, гладкие, хорошие, длинные, и стала мочиться...
Вечером приехал евнух Ганимед, светловолосый, нескладный, он прежде учил Арсиною геометрии, а потом управлял её хозяйством. Ганимед сказал, что отец умер и Клеопатре надо возвращаться в Александрию...
Птолемей Авлет приказал, чтобы его тело было сожжено по греческому обычаю. Потин сомневался, исполнять ли эту предсмертную волю, потому что египтяне, конечно, предпочли бы видеть покойного царя мумифицированным. Но всё же Потин решил, что всё к лучшему. Пусть эти греческие, оскорбительно греческие для египтян похороны царя воспримутся как последнее греческое перед началом постепенного становления египетского Египта, египетской Александрии, становления, возрождения... Обмытое, умащённое елеем мёртвое тело покрыли покрывалом. Клеопатра подошла к трупу, вложила в рот, чуть приоткрытый, мелкую монету. Никто ей не препятствовал. Она и должна была сделать это, она была гречанка, македонка, она и должна была вложить обол в рот мертвеца, чтобы он мог заплатить Харону за перевоз через подземную реку... Явились флейтисты и плакальщицы. Тело затем сожгли, пепел собрали в погребальную урну и заключили в гробницу. На поминальном обеде подавали всевозможные печенья и пироги с творогом, и мясо, приготовленное на разные лады, и колбасы, и жареную рыбу. Пили много вина, разбавленного чистой водой. Говорили речи. Теперь Татида была вдовствующей царицей, а молодая чета — Птолемей Филопатор и Клеопатра Филопатра — сделались правителями Египта. В продолжение девяти дней не происходило во дворце ни приёмов, ни аудиенций. И все ходили в чёрной одежде.
РИМ — ЭТО КРУГ
Рим — это круг. Круговорот
Людей, домов, времён, поверий,
Где, как обойма в револьвере,
Вращается за родом род,
Стремится обмануть судьбу,
Но оказавшись в завершенье
Пред выбранной не им мишенью,
В ствол вылетает, как в трубу...
На десятый после погребения Птолемея Авлета день взяли в свои руки власть Потин и Теодот. Сколько лет они ждали такого дня? Клеопатре передали приказание явиться к новому царю, Птолемею Филопатору. Она вместо этого пошла к Потину, который занял рабочий кабинет её отца, как совсем ещё недавно отец занял покои Деметрия. Потин сразу же принял царицу, не отговаривался занятостью. На его толстом одутловатом лице обычное выражение ребяческой, детской обиды смешивалось с выражением добродушного понимания. Он развёл руками, чуть приподнятыми и скруглёнными. Кажется, с ней уже так говорили, и понимали, и смотрели добродушно, и руками разводили... Это всё уже надоело ей. Она никаких объяснительных разговоров не хотела. Она рта ему не дала раскрыть. Она сразу сказала, что покамест брату-мужу не исполнится пятнадцать лет, она не придёт в общую спальню. И она будет жить, как ей захочется...