Страница 6 из 17
Саня разминулся с Лилькой, которая пять дней назад отправилась на лесной рубеж проведать старшего брата и, разумеется, мужа. А кота, не раньше не позже, отпустили домой на побывку.
Только что завершилась страшная по своему напряжению ловля. В одном месте сразу прорвались: молоденький глупый и добрый эрх и пара двуногих ящериц, ростом поменьше, но страшно свирепых и прожорливых. Эрх размахивал хоботом, вставал на задние ноги, но удержаться на них не мог, падал, налегая на передние, проседал головой до земли. Голодные ящеры кидались, норовя ухватить его за мягкие заушные складки. Другого уязвимого места у великана не было. Даже задницу прикрывал щиток из костяной брони. Вымя у самок пряталось среди твердых костяных чешуек.
Эрху, — маленькое неразвитое вымя не сразу разглядели, — было жаль. Из-за правого уха уже текло, пятная кусты и траву. Но и подступиться, да просто отогнать двуногих говнюков никто пока не решался. Те шли нахраписто, цепляя когтями корни и выворачивая маленькие деревца. В стороны метались толстые шипастые хвосты. Брат Лильки, Яген, изловчился и кинул копье. Оно ткнулось хищнику в челюсть, но не убило, а застряло. Одной лапой зверь пытался дотянуться до болезненной помехи, другой норовил ухватить Эрху за лопушастое ухо; подпрыгивал, щелкал челюстями.
Саня метался у самострелов. Недавно один умелец сообразил, как изготовить большие метательные машины. Деревянные части скрепили железными шкантами, отковали и привезли несколько коротких дротов. Только станины еще не успели подвести. Умелец предложил поставить самострел на вертящуюся площадку. Место для машин определили между двух скалистых выступов. Никто не знал, почему жители Дебрей валили именно в эту щель. Но им тут готовился надежный заплот. Если раньше люди обходились только ловчими ямами, да рукопашным боем, на будущее предполагалось закрыть весь участок самострелами. Знай, наворачивай пружину на ворот, целься и дави хитрую спусковую педаль.
Но то — в будущем. Это самое будущее не только для молодой глупенькой эрхи, но и для людей сделалось вдруг туманным и, как бы, не обязательным. Одна ящерица еще трепала эрху за жесткое ухо, стараясь пригнуть к земле и дотянуться до мягкого. Вторая, развернувшись, побежала на защитников рубежа. А бегала он, как оказалось, очень и очень быстро. Двое не убереглись. Остальные кинулись врассыпную. Санька ужаснулся. Ящерица была и всего-то на голову выше самого высокого человека, но хлебальник — мамкина прялка влезет. Самострел лежал на боку, как раз приготовили устанавливать. Санька схватился за дрот, бросил — тяжел, и коротковат — ни метнуть, ни в ближнем бою махать.
Пока кот метался, кто-то из защитников рубежа удачно кинул копье, оно застряло у зверя в ноге. И, началось! Заревев не хуже эрхи, ящерица пошла широким кругом, заметая по пути хвостом. Еще один человек попал под удар. Ящерица его тут же словила короткими передними лапами и потащила в пасть. Санька этого мужика знал и, увидев, как его сначала разорвало, а потом и вовсе разжевало, сам взвыл в голос. Под ногами валялись бесполезные тяжелые копья, коленчато изгибалась издевательски аккуратная самострельная машина.
Чем ее поднял Саня? Не иначе единой ненавистью к прожорливой безмозглой твари, которая еще немного и до него, дорвется, потому что остальные защитники убрались за линию ловчих ям. Ее потом, конечно, загонят на колья. Только коту и раненой, орущей дурным голосом эрхе, оно будет безразлично.
Но поднял, в запале даже не удивившись, неизвестно откуда взявшейся силе; пристроил толстое копье в паз, намотал струну на ворот, еще подвернул самострел и вдавил педаль до упора.
Кто не видел, потом нипочем не верил, что на одно копье насели сразу две зверюги. Так получилось, что и вторая, бросив эрху, понеслась ловить защитников рубежа. Повезло Саньке, — как никому еще не везло на Границе, — одним выстрелом избавить от напасти и людей и себя.
Кот откинулся головой на стенку. Сестренка пошевелилась, всхлипнула. Санька не винил раненую эрху, которую после отвели в большой загон.
Молодых эрхов старались поберечь. Они легко приручались и жили потом бок о бок с людьми, работая по хозяйству, не хуже волов.
Явившись на рубеж и повидав брата, Лилька пошла на дальний кордон, где нес службу Санька. Не один и не двое набивались к ней в провожатые. Только она всех обсмеяла, хуже — обхитрила, дурочка, и по тропинке убежала искать мужа одна. Шла так, шла до самых сумерек, да и сбилась с торной дорожки. А когда в темноте набрела на загон, даже обрадовалась, пролезла между широко поставленными кольями и заторопилась напрямик. Говорят, несколько раз успела крикнуть, позвать Саню…
Эрха была не виновата. Лилька напугала глупую раненную скотину, и та ее затоптала.
Мамка бросила скалку, подошла к Сане:
— Водички тебе принести?
— Не хочу.
— Сыночка…
Женщина села рядом, прикорнув головой к его плечу. Сестренка опять всхлипнула.
— Уйду я, — не открывая глаз, сказал Саня. — Иначе так и буду ждать, когда дверь откроется, и Лилька в горницу вбежит. Утром шаги во дворе услышал…
— Это Олюшка прибегала. Ей как раз вчера пять исполнилось. Во дворе меня поймала и говорит, пусть, раз сестренки больше нет, дядя Саня теперь на мне женится.
— У-у-у… — взвыл Санька. Мать обхватила его за плечи:
— Иди сыночка, белый свет посмотри. Может, родную свою кровь где встретишь. Только нас не забывай.
— Мамка, зачем люди любят друг друга?
— А зачем они дышат? От Бога оно. Перемоги, сыночка, и новое дыхание откроется. Только нас не забывай…
Глава 2
По зеленому, бархатистому на ощупь сукну в беспорядке рассыпались книги и всякие безделушки, включающие государственную печать; на самом краю в критической точке балансировал тонкий стеклянный кувшин с остатками вина.
Вчера герцог позволил себе выпить сока виноградной лозы, о чем жалел и по сей момент. На утро, после даже незначительного возлияния, его начинала трепать жуткая депрессия. Мир погружался в пучину. Хотелось, не поднимаясь с места, одним мановением крушить и ломать. Еще лучше — мучить. И смотреть в глаза жертве, дабы убедиться, она тебя видит и ненавидит. Тех, кто быстро ломался, Арий уничтожал немедленно. Тех, кто сопротивлялся, герцог тянул как дорогой напиток — по капельке. И уже полным торжеством, — означающим выход из перманентной депрессии, — было, когда такой упрямец падал к ногам своего палача, умоляя о пощаде или, что практически одно и тоже, о смерти.
Как еще мало он правит, — уныло размышлял Арий, — всего каких-то двадцать лет. За такой короткий срок невозможно вытравить у людей привычки к сонному, тухлому отвратительно пресному существованию, когда все заранее известно, когда кругом мир благодать и ласковый покой. Не разверзнутся небеса, не обрушится на беспечную голову смерть. Не прогремит, завораживающее слово герцога, и, как родился, так и будешь копошиться в собственном углу. Да, разумеется, прихорашивая его, да, разумеется, прикипев сердцем к покою, уюту и бесконфликтности существования, обеспеченным аллари-господином, которого любишь, или хотя бы терпишь.
Как можно проникнуться любовью, — да просто доверием, — к нелюдю!? Разве можно вообще хоть кому-нибудь доверять? Должно трезво мыслить, прогнав морок покойного приятия жизни и призвав в судии режущий нерв смерти…
Он никогда не подпадет под очарование нелюдей и самой земли, вскормившей аллари. Она их не рождала, но приняла, ведь, не отвергла. Как впрочем, и людей…
Крен герцог Арий знал, что аллари проникли сюда из другого мира, оседлав поток межпространственного вихря. Они убегали от людей! Нелюди! Неполноценные, недостойные жить существа!
Пора было остановиться. Накрути он себя еще немного и придется идти в подвал. Там в путанице катакомб пряталась камера пыток, в которую водили неугодных. Наружу из них не вышел ни один. А жаль, между прочим. Пойди молва гулять сначала по переходам замка, потом по городу, а там и по всему герцогству, его, Ария, еще больше бы стали бояться. Но ему это пока запрещено. Ему! Герцогу… и запрещено.