Страница 74 из 116
В один миг Владимир вспомнил все - что случилось тридцать лет назад в Киеве и что творится теперь, окинул мысленным взором окрестности Руси, хищных половцев, ляхов и угров, представил, что будет с Русью, ежели князья сцепятся друг с другом, и вздохнул:
- Поистине, это отцы и деды наши блюли Русскую землю, а мы погубить хотим.
Одним прыжком он спешился с коня, с поклоном подошел к митрополиту, поприветствовал бояр, а потом взял за руку мачеху и увел ее в свой шатер.
Они долго беседовали с глазу на глаз, заставляя всех ждать. А потом послов пригласили в шатер, и там Мономах объявил им, что мир Киеву будет дан.
…Святополк был очень удивлен и испытал непонятное чувство облегчения и радости, когда послы вернулись и передали ответ Мономаха, что переяславльский князь дает ему мир и оставляет его на Киевском столе. Взамен же Мономах и Святославичи велели передать: «Сие есть Давидова сколота, так иди ты, Святополче, на Давида и либо схвати его, либо прогони» .Святополк был так рад этому, что не почувствовал ни досады, ни горечи от того, что не старший, а младший князь теперь указывает на Руси, кому куда идти и что делать, и согласился исполнить их волю. Сейчас он бы согласился на что угодно, лишь бы его не трогали и не обвиняли в преступлениях. Впрочем, ему больше ничего не оставалось.
Князья разошлись по своим уделам. Святославичи распустили рать, Мономах же не торопился - он хотел опять идти на половцев и отпускал дружины по селам. Кроме того, он считал нелишним приглядывать за Святополком - не вздумал бы тот махнуть рукой на приказ князей, по привычке считая себя великим князем киевским, хотя время его величия уже безвозвратно ушло. Лазутчики доносили, что в Киеве готовится большой поход на Волынь, и если не в конце зимы, то весною Святополк пойдет на Давида.
Но не только доносчики Мономаха зорко следили за городом. В Киеве оставались и люди самого Давида Волынского, и тот вскоре узнал, что Святополк примирился с Мономахом, остановив усобицу. Князья сослались гонцами, уговорившись о походе против него, и теперь собирают рати. Сам по себе Святополк Изяславич был для Давида не опасен - нерешительный и неопытный в бранях, он способен только попугать врага, но если у него в союзниках будет Мономах - жди беды. Князья решили, что всему виной он, Давид. А это означало потерю княжения и теперь уже окончательное изгойство.
Время шло, рати готовились, но начало похода все откладывалось. Наконец начался Великий пост - стало ясно, что сразу после Пасхи объединенные рати выступят на Волынь.
Война нависла над краем. Надо было собирать дружины, звать на помощь ляхов, обещая им взамен червенские города, отнятые у Василька Теребовльского. Но неизвестно, как поведут себя поляки, ежели проведают, что супротив них вышел сам Мономах, известный своими победами. На его стороне выступят Новгород, Смоленск, Ростов, Суздаль, Киев, Чернигов. Наверняка присоединится и Володарь Перемышленский, брат Василька.
Чем ближе к концу подходил Великий пост, тем чаще в палатах собиралась боярская дума. Рано осиротевший сыновец Давида Мстислав, бояре, среди которых были те самые Туряк, Лазарь Мишинич и Василь, заседали с утра до ночи. Они слали гонцов к ляхам и в червенские города Василька, оставшиеся без князя, отправляли лазутчиков в Киев и Чернигов и наперебой советовали князю то одно, то другое. Давид с мрачным лицом выслушивал их, боясь не столько за себя, сколько за юного сына - Всеволодко был еще отроком, и лишать его будущности не хотелось. Следили посланные боярами люди и за самим Владимиром Волынским, потому как здесь с груденя месяца содержался под стражей Василько Теребовльский. Жил в подвалах на Вакиевом дворе, и сей боярин ежедневно доносил князю о том, как живет его пленник-гость.
- Как Василько? - Давид с тревогой поднял глаза на боярина.
- Тих, смирен, - пожал плечами тот. - Вой от погребка день и ночь не отходят, даже холопов близко не подпускают - мало ли что. Люди мои по городу ходят, вызнать чего могут!.. Молится князь много…
- Молится?.. Уж не за упокой?
- Нет. Отроки, что за ним ходят, Улан да Кольча, доносят, что он все у Господа прощения просит икается…
- Кается! - усмехнулся Давид Игоревич. - Знать, совесть не чиста! А еще что?
- Ничего.
- Говорит с отроками о чем-нибудь?
- Нет. У него и просьб-то мало - не князь, а чисто смерд.
- А не утесняют его?
- Что ты, княже! - Вакий даже замахал руками. - Я слежу!
- Ну, а о том, что на Руси творится, он ведает? Боярин отвел глаза, вздохнул:
- Ведает…
- Что ведает?
- Что война будет - киевский князь на нас идет по весне… Князь, я своим людям молчать наказывал, да ведь на всякий роток не накинешь платок.
- Об этом после! И что он молвит? - Давид Игоревич подался вперед. - Как говорит?
- Отроки доносят, моя, хотел бы я поговорить с Давидом - вдруг выслушает…
Князь выпрямился, переводя дыхание. С души словно свалился камень. Подумалось, что усмиренный пленом и увечьем Василько сможет быть ему полезен.
Дня два назад лазутчики донесли, что во Владимире-Волынском видели отца Василия, того самого, что был при дворе Святополка, а после видел ослепление Василька. Сей поп наверняка был из числа Святополковых или Мономаховых людей, и тем скорее за ним послали.
Было уже довольно темно, когда священника отыскали в монастырском дворе и с почетом привели в княжеские палаты. Все бояре и сам Давид Игоревич были еще там.
Отец Василий растерялся, увидя столько нарочитых мужей. Он жил здесь тихо-мирно, как мышь, и вот оказался в княжьем терему.
Давид Игоревич успел передумать многое и, едва священник взошел, вскочил ему навстречу, усаживая на скамью.
- Отец Василий, великая у меня нужда до тебя, - сказал он. - Чем смогу, готов помочь, - кивнул поп. - Ибо люди должны помогать друг другу… Приказывай, князь!
- Не откажи, сходи на Вакиев двор к Васильку Ростиславичу, передай от меня поклон, - молвил Давид Игоревич. - Прослышал я, будто говаривал он, что может примирить меня с Владимиром Всеволодовичем, так склони его послать в Переяславль человека - пущай попросит оставить меня в покое, не идти напрасной войной. А я Василька тогда за помощь отпущу с честью и дам ему на выбор какой захочет город из червенских - хоть Всеволож, хоть Шеполь, хоть Перемышль.
Отец Василий с тихой улыбкой посмотрел на волынского князя. Он понимал, что напугать этого человека, прошедшего огни и воды, трудно, что он будет хитрить и изворачиваться, пустит в ход лесть и подкуп, приведет на Русь иноземцев, не остановится ни перед чем, лишь бы сперва получить, а потом удержать добычу. Но он согласился.
После ослепления Василько Ростиславич много передумал и перечувствовал. Сперва он хотел умереть - так тяжка была мысль о вечной тьме и плене. Потом привык, смирился, и только где-то на дне души тлела горячая упрямая жажда жизни и мести, которую не могли вытравить ни одиночество, ни безысходность, ни плен, ни полная беспомощность.
На Вакиевом дворе его денно и нощно стерегли три десятка княжеских дружинников и два отрока прислуживали ему. Они приносили еду и питье, помогали слепцу освоиться на новом месте, исполняли небольшие поручения. Только они и связывали его с прежней жизнью - Улан и Кольча были его собственными слугами, которые попали в плен вместе с ним и преданно служили попавшему в беду князю. Утратив прежнюю жизнь, Василько стал больше интересоваться мелочами. Он попросил достать ему Священное Писание и жаловался, что не может читать - а подростки были малограмотные и разбирали едва одно слово из трех. Спрашивал он и про жизнь на Руси, отчаянно желая, чтобы во Владимире-Волынском появился хоть кто-то из его людей, и боясь отправить Улана или Кольчу в город на поиски преданных ему теребовльцев.
Узнав о том, что к нему допустили священника, Василько обрадовался и выказал горячее желание видеть и говорить со святым отцом.
Отец Василий прошел мягкими осторожными шагами. Его упреждали, что в неволе Василько изменился, но поп с трудом замечал перемены. Перед ним на лавке удивительно прямо, положив костистые исхудавшие руки на колени, сидел высокий плечистый витязь. В плену у него отросла длинная борода, в спутанных темно-русых волосах мелькала седина, и трудно было поверить, что ему летом исполняется только тридцать пять лет. Василько исхудал, побледнел, пустые глазницы прикрывали остатки потемневших век, по щеке пролегал косой шрам - след от неверного удара овчара Беренди. Древними было сказано, что глаза человека - зерцало его души. Но сколько ни вглядывался отец Василий в лицо этого человека, он никак не мог понять, что таится у него в душе, какие думы терзают разум и сердце.