Страница 73 из 135
Осенью Красный отвёз Всеволожу в Галич. По его мнению, в Кремле стало небезопасно. Василиус требовал передать боярышню в дом Юрия Патрикеича Наримантова. Старик-де отведёт пересуды, вызванные пребыванием незамужней у неженатого. Марья же Васильевна, жена воеводы, сестра великого князя, обиходит больную.
Евфимия разделяла опасения Красного: Юрий Патрикеич, её костромской соратник, слишком близок с великим князем, а стало быть, и с самой Витовтовной.
И вот по раннему снегу заскользил обшитый шкурами каптан. Боярышня не смогла бросить прощальный взор на Москву, ибо уезжали по темноте. Как выразился дьякон Дементей: «Ночию исшед тайно».
Галицкий княж дворец напоминал костромской. Те же здатели возводили для тех же князей. Возраст теремов почти схож. Брёвна желты, смолой пахнут. В слюдяном оконце одрины так же блестит река, чуть покажется солнце.
Шемяка, недавний заточенник коломенский, посетил её сразу же по приезде. Он в Галиче собирал остатки своей дружины после разгрома Косого. Взошёл один. Не поздравствовался. Произнёс с укором:
- Ну, Фишка! За преданного тобой Васёныша совесть не гложет?
Евфимия не привыкла соучаствовать в злых речах.
- Поди прочь! Шемяка ушёл.
Красный вечером объяснился за него:
- Отжени обиду! Косой - брат нам с Дмитрием.
Тоскуем по ослеплённом. Даже навестить нельзя. Митя же зол после Костромы. Братнюю боль на тебе сорвал. Свару затевает. Мутник!
За общей вечерей Шемяка первый обратил речь к Евфимии:
- Винюсь за давешний приход. Впредь буду поучливее.
При боярышнином безмолвии Красный произнёс:
- Вот и помирились!
В звоне посуды, серебряных лжиц и вилиц явственно услышалась воркотня Шемяки:
- В кого слепая любовь вселится, того охромит или ослепит…
Позже Всеволожа уразумела подоплёку высказанной пословицы.
Раина принесла переодеванье ко сну и таимно поведала:
- Князья, совершив молитву, сварились в крестовой. Я, проходя, услышала. Старший говорил младшему: «Восприми мужество, отверзи от себя ласкания этой жены и любление с нею». А младший старшему: «Брат, мы не прилучники, мы возлюбленники. Я несовратно женюсь на ней. Да будет женитва наша светла, несовместна ни с какой скверной».
- Подслушивала? - возмутилась Евфимия. Раина поникла белобрысой головкой. Боярышня позабыла бранить её. Сказала, сладко дыша: - Стало быть, замужество? - и тотчас попросила: - Подай охабень вишнёвый.
- Чесотка да таперичи! - опрометью бросилась исполнять Раина.
О чём ни проси её, слышишь бойкий ответ: «Чесотка да таперичи!» Что означало: «Выполню немедля!»
Лучшая сряда пришлась ко времени. В одрину испросил дозволения войти Дмитрий Красный. На нём - бархатная ферязь нарядная. В руках - драгоценное подаренье: колтки золотые с яхонтами.
- Без сватов сватаюсь, Евфимия Ивановна, - не обинуясь, промолвил князь. - Поди за меня. Прими в знак согласия вещицу на память.
Зардевшаяся Евфимия надела колтки. Оба стояли молча.
- Не извлеку слов из разума, - смутился Дмитрий Юрьич. - Кто сух да горяч, у того речь развязнее. Я ж, наверное, мягок, холоден. Уста на замке.
- Читала у римлянина Луцида, - тихо молвила Всеволожа. - Который человек сухого и горячего естества, тот и дерз, и храбр, и любит всякие жёны, непостоянен… А ты иной.
- Дозволь облобызать тебя, невеста моя? - попросил Дмитрий Юрьич.
Евфимия подошла. Молодой князь робко и коротко прикоснулся к её устам. Ответ был долог. В нём как бы захватывалось, втягивалось, поглощалось накопленное большое чувство.
- О! - простонал Дмитрий. - Сколь люболюбна ты!
Оторвавшаяся от его губ боярышня прошептала:
- Любимик мой!
Дмитрий подхватил её на руки, возложил на одр, покрыл лик несвычно для самого смелыми поцелуями. Вишнёвый охабень расстегнулся. Евфимия ощутила тело Дмитрия.
- Как ты вздражлив!
- Первая моя, - лепетал он. - Единственная!
- И ты мой первый, единственный, - отвечала она.
- Страшишься ли? - спросил он. Евфимия призналась:
- Страшусь.
Князь оторвался от неё, сел на одре.
- Я… девая, - как бы оправдывалась она.
И тоже села, обняла Дмитрия, прижалась к нему. Он ласково отстранился:
- Читывал в одном из святых житий: «Прикасающиеся телеси умом любодействуют!»
Оба, задыхаясь, молчали, крепко-накрепко держась за руки.
- Василиус тебе не был люб? - спросил князь. Боярышня затрясла головой.
- И старший брат мой хоть вот настолько?
- Васёныш? - Евфимия отпрянула в ужасе.
- Прости, деволюбственная, прости ревность мою, - встал Дмитрий Юрьич с одра и поднял свою любаву. - Заварить бы кашу, не мешкая, да противится лютая судьба.
- Какая судьба? - оправила платье Евфимия.
- Вестило нынче приспел от Василия из Москвы: Улу-Махмет, сверженный в Орде, крепко сел в литовском городке Белёве на нашей границе. Великий князь никак не может смириться с этим, нудит меня и брата возглавить дружины, прогнать бывшего царя.
- О! - надломился голос Евфимии. - Сызнова одиночество? До коих же пор!
- Малый поход, - успокоил Красный. - Вместе вернёмся, сыграем свадьбу.
- Вместе? - обрадовалась Всеволожа.
- Оставлю ли тебя, солнце моё? - обнял её князь. - Ежедень буду трепетать, коль оставлю. Только в силах ли ты разделить со мной трудности? - спохватился он.
- В силах, в силах! - сжала его руки Евфимия. - Однако что брат твой скажет?
- Тут брат не указ, - отвечал Дмитрий Юрьич. - Станет он тебе деверем, Софья же его - свойственницей.
2
- Ох, ясынька! Отдыхать бы мне в тереме на высоких перинах, а приходится странствовать. Я ведь тяжела! - сетовала, сидючи перед Всеволожей, Шемякина княгиня Софья, бывшая княжна Заозёрская.
На другой день после памятного сватовства Дмитрия она явилась из Заозерья, где гостевала у батюшки, и Шемяка за первой же общей трапезой объявил: «Коли ты, брат, невесту с собой берёшь, мне грешно покидать жену. Тоже возьму с собой». Никакие отговоры не помогли. Софья излила море слёз, и опять же втуне... «Женский род любезен, но слёзолюбив», - утёр ей очи суровый муж. Он был крайне раздражён решением младшего брата взять в поход Всеволожу.
Она отправилась в путь не верхом, как было бы любо, а в каптане. И всё из-за Софьи, ворчуньи и привередницы по причине тягости. Раину, взятую с ними, княгиня прямо-таки загаяла: «Ну, скажи, девка, что тебе привиделось о конце моей жизни?» - «На чужбине помрёшь», - простодушно отвечала вещунья. «Дура! - гневалась Софья. - Экая непроглядная дура! Ты-то как терпишь, ясынька?» - тормошила она Евфимию. Та отмалчивалась.
Ехали трудно. Из каптана то и дело приходилось перемещаться в кареть, ибо конец осени был неровен: то лёд и снег, то вода и грязь. А пересадки мучили раз от разу пуще.
Наконец прибыли в Кремль на Шемякин двор. Начался отпуск полков на ратное дело. Поскольку брюхатость Софьина не была заметна, княгиня развлекалась, участвуя в торжествах. Евфимия же носа не казала из ложни. Красный до поры опасался обнаруживать нареченную пред великим князем и его присными. Будущая свойственница с жаром рассказывала ей об увиденном: «В четвёртом часу дня началась обедня у Пречистой. Государь был на своём месте у Южных дверей. Великие княгини, старая и молодая, - на рундуке у Северных. По левую сторону - боярыни, прочие честные жены. За государевым местом - бояре, окольничие, думные люди по чину. Справа - воеводы - мой и твой Дмитрии, Андрей Иванович Лобан Ряполовский, Андрей Фёдорыч Голтяев, Руно, Русалка. Мой Митя ровнялся с передним столбом государева места. А дальше - дьяки, передовые полчане в десять рядов до Западной стены, стольники, стряпчие, дворяне, жильцы - все стояли пространно и благочинно. После обедни - молебен о победе над врагом. Зело благолепно и удивительно! Запевали протопопы, священники тихими, умилёнными голосами. Слезам достойно! Государь сошёл на средину церкви. По молебне прикладывались к иконам, слушали молитвы на рать идущим с упоминанием имён воевод. Великий князь поднёс митрополиту воеводский наказ. Тот положил его в киот Владимирской Богоматери на пелену, потом вручил воеводам. Великий князь обратился к воинству: «Служите честно! Не уповайте на многолюдство и своеумие! Не сребролюбствуйте! Не ведайте страху человеческого!» Митрополит благословлял воевод просфорою, они целовали пресветлейшего в руку. Великие же княгини стояли скрытно, за запоною, ибо в то время в соборе происходило передвижение полчан: прикладывались ко кресту. Затем было целование великокняжеской руки, так с государем прощались полчане и воеводы. Все дважды кланялись до земли, подошедши и отошедши. Порядок блюли трое окольничих, один против государя, другой против митрополита, третий же у помоста, дабы проходили чинно и по чинам. На паперти государь жаловал, звал к себе хлеба есть. Мужеский стол происходил в передней палате Теремного дворца. Мы же трапезовали в Столовой избе. И на наше столование приходил государь. Жаловал всем по чарушнице вина из собственных рук. Все поклонялись, потом садились. Были читаны прибранные к случаю поучительные главы из Посланий святых апостол, из житий. Певчими пелись мудрые краснопопевистые стихи. После третьей чарушницы велено было снимать скатерть. Соборный ключарь совершил обряд молитвенного вкушения Богородичных хлеба и чаши. На прощание государь позвал всех к руке. Послезавтра он будет провожать соборную рать, что пройдёт через Кремль из Фроловских врат в Спасские. Митрополит окропит воинов святою водою». Евфимия терпеливо слушала длинный рассказ Софьи, понимая, что для вырощенницы удельного Заозерья столичные пышные торжества, словно рай для смертного.