Страница 40 из 135
Боярин Всеволож знал татарский изрядно, а дочь не выучил, не успел. Углублялся с ней в латынь, греческий, немецкий, а позднее арабский. Попыталась Евфимия обратиться к Дзедзе с несколькими словами на арабском, та лишь головой потрясла, хотя удивилась изрядно.
Когда Дзедзе не летала во боковуше и не подсматривала в дверную щёлку, Евфимия отдыхала, расслабившись, углублялась в пережитое, исчезнувшее с гибелью батюшки навсегда. Кто теперь остался ей близок? Инокини-сёстры далеки, как прежде. Племяшка Устя последнее время была чужда. Теперь ясно почему: узнала об их совсельничестве в сердце Васёныша. Кто же остался? Акилинушка свет Гавриловна, амма Гнева! Помнит ли свою подопечную? Жалкует ли о ней?
Дверь-скрыпуха приотворилась.
- Гостя не примешь ли?
Дмитрий Юрьич Шемяка! С каких пор не виделись? Должно быть, с великокняжеской каши.
- Фишечка, что за вид! Знать не знал, ведать не ведал. Заполночь прискакал из Галича и вот - на тебе! Огорошен с утра. С братом вошёл в немирье.
Взбудораженная ночным поединком Евфимия обрушила на него всю обиду, будто пред ней не Шемяка, а Косой:
- Не ждала такой чести. Вырвусь, всё Юрию Дмитричу открою, как на духу. Думаешь, постыжусь?
Гость присел на деревянное стольце со спинкой и подлокотниками.
- Ой, Васька! Ополоумел… А челобитничать батюшке? Сама видела: боярина Симеона братец порешил, и какая кара? Отец вроде бы отрёкся от нас, а галицкую дружину прислал. Так что потерпи. Попытаюсь послабить твою невзгоду.
Евфимия заголила рукав.
- Погляди, какая опухлина!
Князь сочувственно перевёл взор от девичьей белой руки к затуманенным очам Всеволожи.
- Отхрястал бы мерзавца! Старшинство его охраняет.
Шагнув к оконнице, он с треском растворил её.
- Душно у тебя, как в порубе.
- Не в силах была открыть, - глянула Всеволожа на разлетевшиеся по полу шипы и подошла вдохнуть воздуха. - Ох, как высок ваш терем!
Князь Дмитрий стал бок о бок.
- Наш дворец высок! Гляди, сколь мелко с высоты земное людство, - надменно указал он на толчею торговой площади. - Кони - тараканы, люди - блошки…
- Мы не блошки? - глядела вниз Евфимия.
- Мы во какие крупные! - шутя коснулся Дмитрий Юрьич её плеч.
- Спускайся, станешь блошкой, - устремилась взором Всеволожа к яблоневым огородам, что отделяли площадь от княжого терема.
- Слышь, божья коровка, - ласково сказал Шемяка, - может, смилуешься и излечишь братца? Сели бы пирком да за две свадебки - мою с Софьюшкой, твою с Васенькой…
Похищенница отскочила от окна и долго испытующе смотрела на Васёнышева брата.
- Что… что глядишь? - насторожился он.
- Два братца одним поясом опоясаны, - истиха повторила она слова Андрея Голтяева на великокняжеской каше.
Шемяка не осерчал.
- Завет отцов: жити за один! - и горестно развёл руками. - Я к тебе с добром, а ты…
Евфимия произнесла наставительно:
- Пришёл с добром, уходи с добром. Князь шагнул к двери.
- Изволь, уйду. - У самого порога обернулся. - А верно ль брат услышал, будто ты грозишь бежать из-под семи замков?
- Всё верно, - усмехнулась Всеволожа. - Хоть из-под дюжины сбегу. Ведь я кудесница. Такие сотворяю кудеса, что ахнешь. А Юрий Дмитрич будет знать: сынок-то старшенький - крадёжник! И Софья Заозёрская пусть ведает: жених-то лестливый, ласкает, да хитрит. Вот князь с княжной от сына с женихом и отрекутся. Да не на время, навсегда…
- Ну, злица! - вырвалось в сердцах у пожелтевшего Шемяки.
Дверь хлопнула.
Назвав обоих братцев Юрьичей насильником и сводником, Евфимия в тот день не тронула еду. Пила лишь взвар, что принесла татарка.
Отставив облитую глиняную кружку, ощутила неодолимое желанье спать. Спала без снов, не чуя времени. Проснулась же не отдохнувшей, а изнемогшей, будто пронеслась верхом от становища, где была в руках Анастасии Юрьевны, до дому. Голова гудела колоколом, грудь сдавил незримый груз. А что с глазами? Одрина кажется не той, где стала поединщицей Васёныша. Окно будто бы там же. Пластьё на потолке поуже. Вот уж воистину помержилось! Евфимия, едва набравшись сил, прошла по своему узилищу и села на одре с тяжёлой мыслью: не помержилось! Вдолжки одрина - пять шагов, а та была пять с половиной, вширки - всего-то три, а та была - четыре.
Татарка унесла нетронутой махотку с кашей, сказав одно лишь слово:
- Дуругэй?
Должно быть, спрашивала: не желаешь, мол? Евфимия смолчала. Однако вскоре, увидав перед собой горшочек с мясом, объявила внятно:
- Не носи еду.
Дзедзе премного алалыкала. Потом пришёл Косой. Евфимия не разомкнула вежд. Васёныша узнала по шагам, по запаху. Он умолял, ругался, не добился ни ползвука. Осталось в памяти смешное выражение похитчика: «Не имеет внятельных разумений!» Сам не разумнее волка клыкастого!
Оставшись наконец одна, едва-едва сумела встать к ночной посуде.
Сколько ещё минуло дней то в сне, то в дрёме?
«Акилина свет Гавриловна, вспомянешь ли меня?»
Двенадцать лесных дев и амма Гнева ой как далеко!
«Ой, ой, ой, ой!» - звучал припев забытой песни, кою певал вдовый боярин Всеволож, принимая на руки от мамушек уашку-дочку, дабы погрузить её в родителеву теплоту. Не помнилась отцова песня, как не осталось ничего от раннего младенчества, а тут вдруг ясно повторилась слово в слово:
- добавила она уже от себя два тревожных слова.
- Машалла! - прозвучал над ней голос Дзедзе.
- Что лопочет ясырка? - спросил голос Косого. Евфимия знала: ясырка по-татарски - пленница, рабыня. Стало быть, Дзедзе ровня с ней. Страшна придворная выслужливость, ясырская страшна вдвойне.
- Лопочет: «Не дай Бог, коли боярышня помрёт от голода», - пояснил голос Шемяки.
- Вестимо, не дай Бог, - подтвердил голос Косого. - А что прикажешь делать? Лечец бессилен.
- Я отыскал тебе лекарочку, - прозвучал голос Шемяки, удаляясь.
Опять настала тишина. И длилась до тех пор, пока то ли во сне, то ль вьяви достиг слуха Евфимии распевный знакомый зов, сладостный до боли в сердце:
- Ба-а-рышня!
Ну до чего же ясный сон - Фотинья! Грибница без грибов, чародейка без волшебных чар, ослушливая, непутёвая сестра лесная.
- Ты - наваждение, - произнесла боярышня и ощутила шаловливый, но чувствительный щипок.
Потом они сидели, обнявшись, как два родные существа. Тепло от крепкого, здорового тела Фотиньи вливалось в ослабевшую заточницу.
- Власта оплошно не уберегла тебя, - звенел в отчаявшейся душе голосок драгоценной гостьи. - Амма Гнева ей ижицу прописала на заднем месте.
- Как… ижицу? - не поняла Евфимия.
- Две полосы на ягодицах от розог - вот тебе и буква ижица! - весело объяснила Фотинья и продолжила: - Янина сразу увидала: ты - в беде! Виновница - реветь: «Её умыкнул прилучник!» А ей в ответ: «Нелюбимый любовник страшнее зверя!» Амма Гнева послала меня на выручку. Уж я урядлива! Привлекла взор ближайшего Шемякина болярца Ивана Котова. Тот представил меня князю Дмитрию, князь - брату Василию. И - я здесь!