Страница 111 из 121
Леонид Луков вводил в картину новые эпизоды. На репетициях с
ним всегда было интересно
Я вначале репетировал сложную, а поэтому и интересную роль - диверсанта, проникшего из-за рубежа и живущего в Ленинграде под личиной сезонного рабочего: "пилим-
стругаем, заборы починяем" этакого увальня и придурка. Роль попала в жилу, и образовался перекос в мою пользу - враг получился смекалистым, обаятельным и умным. Парнем "своим в доску". Это нас беспокоило. Обсудили, показали друзьям пробы и репетиции, и я перешел на другую центральную роль - большевика, старого рабочего путиловца. Роль меня увлекла, грим и внешний облик мы нашли сразу, он органично сочетался с моим внутренним пониманием питерского пролетария.
Моя первая съемка была сложной и по масштабу, и по содержанию - действие происходило во дворе завода после ранения Ленина.
Митинг гнева и возмущения. Старик выступает страстно - он требует охраны революции от врагов внутренних и внешних. Эта сильная, эмоциональная сцена являлась для меня после удач в комедийных ролях настоящим творческим испытанием.
Двор забит рабочими (они же и зрители моих картин), которые являются участниками митинга. Ассистенты режиссера объясняют характер и задачу снимаемого куска, а также поведение и реакцию собравшихся на митинг:
- Когда войдет артист Жаров, он играет старого рабочего вашего завода (в толпе раздались жидкие аплодисменты и смех) и произнесет речь, - все должны снять шапки и опустить головы. Ясно?
- Ясно, а скажет он что-нибудь смешное? - раздался чей-то голос.
- Нет! Он скажет, что ранен Ленин.
Меня в гриме они еще не видели. Когда все было готово (решили, что речь на народе я репетировать не буду, а скажу сразу, с ходу, в том естественном волнении, которое у меня будет), я незаметно сменил технического дублера (по которому устанавливали свет и кадр). Мой герой вышел на трибуну в рабочей спецовке, суровый и гневный. Все замерли.
Речь я говорил тихо, как бы упрекая себя: "Не сберег родного Ильича, каюсь!..". Этот прием (обратный штампованной митинговой речи, громкой и призывной), предложенный мне режиссерами, произвел на слушающих нужное впечатление. Кадры рабочих, их крупные планы, снятые во время моего выступления параллельными аппаратами, выражали все, о чем я говорил, - и скорбь, и гнев.
- Дебют на народе прошел отлично - забыли веселого Жарова, видели скорбного старика-рабочего, - пожимая руку, сказал мне главный инженер завода. - Вместе с вами все переживали и наши рабочие! Как они слушали! Обмануть их не так легко. Они подчинились прежде всего вашей правде, -вместо крика, который они ожидали, раздался стон раненого сердца. Это, вероятно, и есть переживание правдивое и высокохудожественное. Спасибо!