Юрий II Всеволодович

-  Лжешь ты, а? Себя и меня тешишь. Отчего ты в крови? Кто тебя? Откройся!

-  Напрасно ты Ярослава ждешь. Своенравен и самолюбив без меры. Не оправдаются надежды твои. Помнишь, как он мне сказал: вы - себе, а я - себе и креста никому не целую?

-  Всяк человек переменчив, - вздохнул Юрий Всеволодович.

-  Не придет он.

-  Откуда ведомо?

-  Он возьмет то, что у тебя из рук падает.

-  Престол, что ль? Стяг мой великокняжеский?

-  Всю землю, — покивал головой Михаил. — Землю Русскую возьмет, елико сможет, и всех оплачет и, что сумеет, обустроит.

-  Чем я провинился, что муки такие мне насылаются? - горько вскричал Юрий Всеволодович.

Шурин хитро улыбнулся:

-  Много напакостил, одначе. Новгороду угрожал? Торжок пограбил? Семь тысяч гривен взял?

-  Торжок я наказал. А в Новгород тебя на княжение воздвиг. И все они соделались довольны.

-  Я отошел от них с миром в отчину свою. Хотя да, был любим, и с усердием просили меня остаться, не покидать их. Отпущен я был с великою честию. И тогда на мое место твой брат Ярослав сел, душою бешеный, коего ты сейчас ждешь не дождешься.

-  Господь нас всех рассудит, - тихо молвил Юрий Всеволодович. - А то все попрекают меня кто чем. Всем никогда не угодишь. Ярослав литву бил, финнов бил, новгородцы пленных не могли даже всех увести с собою.

-  И бесчеловечно умерщвляли их, - вставил Михаил.

-  Но иных и просто отпустили, - возразил Юрий Всеволодович. - И корел он покрестил - дело благое.

Шурин на крещение корел не отозвался никак, думал о чем-то своем.

Конечно, брат Ярослав нравом буен, своеволен, предерзок и решителен, но и новгородцы мятежны суть ему под стать: могут владыку своего избить и заточить - дожди, вишь, не перестают, сена мокнут, архиерей плохо молится, ненастье не унимает. Могут тысяцкого своего пограбить. Промеж себя дерутся, домы жгут. Могут старосту повесить, если не понравится. А на общую подмогу тугоньки: мы-де далеко, татары не добредут до нас, да что про это! Все уже ясно.

-  А помнишь, Михаил, как ты поссорился с Олегом Курским? Я войско тебе в помощь привел и помирил вас, и племянника Всеволода на его дочери женил. Вот так бы все споры разрешались меж собой, да?

-  Сейчас совсем-совсем другое, — прошептал Черниговский. - Ярослав предприимчив, на выдумки своевольные горазд, побитый собственным тестем, князем Мстиславом на Липице, не угомонил притязаний на власть в Новгороде Великом, а желал неустанно, чтоб город сей по его лишь велениям жил и поступал. С Черниговом моим сколь много ссорился, тебя в свары вовлекал и сыновцев желал восстановить противу тебя. Не так ли?

-  Так. - Юрий Всеволодович поник головою. - Что возразить?

Таков уж он. Но ведь брат! С ним ли вражду воздвигнуть!

-  Янюшка брат твой, самолюб и самотник.

-  Ну, что ты все упреки да счеты былые!

-  Да кабы стереть все, как прах на стекле, и жить заново, - согласился Михаил кротко.

-  А ты ведь сам ревновал Мстислава Удатного к славе его и чести, - не удержался Юрий Всеволодович.

-  Где это я ревновал-то? Пошто мне?

-  Пошто? А когда явился семь лет назад во Владимир, новгородцами науськанный, и отнял у меня, шурина-то твоего, товар ихний, что я имал у них в Торжку? И повез им и отдал. И пошел к себе обратно в Чернигов, будто тебе ничего не надо. Окроме благородства и памяти. Словно бы ты Мстислав Удалой.

-  Пошто ты, Юрья, уязвляешься? - тихо возразил князь Михаил. - Да, так Удатный поступал, корысти не ища, так я поступил, да, новгородцы меня с честию проводили, как я справедливость восстановил. А ты пошто товар-то цопнул, веретено вострое?

-  А ты позабыл, что мои сыновья - племянники тебе? Иль мы не родня близкая?

-  Да, Мстислав Удатный тоже любил Новгород, - продолжал шурин, не слушая. - Голову свою, слышь, повалю за вас. Вишь, как выражал сильно? Кому же не лестно этакое?

-  Вот и выходит, что города и славу вы любите больше своих детей, - упрямился Юрий Всеволодович. - Как Мстислав с сыном Данилой поступил? Не виноват ли перед сыном?

-  Ну, ошибся маленько, - неохотно признал черниговский князь. - Он и сам осознал, да поздно, как ввалился на престол венгерец. И отважный удалец ошибиться может. Горяч, а сердцем прост. Недальновиден. На сыновнее место венгерского короля впятил.

-  У нас, князей великих, маленько не бывает. Каждую ошибку в строку ставят. Чуть соступнулся - обвал многих жизней. Я много думал и понял. И я хотел бы многое изменить, да поздно. В одном нет раскаяния: детей своих я не обижал.

-  Э-э, - вздохнул почему-то шурин. - Если Господь не созиждет дом, суд будет строгий.

-  Ты о чем это? Что знаешь про дом мой? Так скажи! Я так давно известий оттуда не имею!

Князь Михаил, криво усмехаясь, как-то все клонился в сторону, частью растаивая в темноте, и на месте его рук и плеч было пусто, а голова отдельно.

-  Живи по Закону Божьему, - палец погрозил сам по себе из утла, - а не по закону размножения.

-  Но разве это грех? - возразил горячо Юрий Всеволодович. - Сказано: плодитесь и размножайтесь.

-  Но не к этому весь Смысл сводится и не этому лишь подчиняется, - крикнул без голоса пришелец. - Смысл выше!

-  А в чем он? - вдруг обмяк Юрий Всеволодович.

-  Узнаешь! — пообещал шурин, совсем истаивая. - Скоро сам узнаешь.

-  Что же Дальше? Зри еще! Проникай! - просил Юрий Всеволодович.

-  Дымно. Черно. И как дымно! И треск! То пламя распаляется с воем. То молитвы из собора его заглушают и плачи, крики детские и визги женские. О-о, где выход? Пустите меня! - оскалив в муке зубы, Михаил бросился на стену и пропал в ней.

И сразу же за шатром загудел ночной лес. Не шелестом, не всплесками летних шорохов и листвы, но густым, мерным гудом, будто кто-то могучий, не переставая, глухо дул в тяжелый рог.

Юрий Всеволодович вытер лоб, осыпанный каплями, вскочил на ноги с намерением немедленно что-то делать решительно и быстро - ведь ночь на исходе! Надо провести осмотр войск, проверить оружие и доспехи, которые надо будет раздать ополченцам перед боем. Холод бегал у него по спине, и кожа на голове съеживалась под волосами. Почему Глеб Рязанский крикнул: не верь монголу? Кто из них лжет? Или оба? И что означает видение, примстившееся только что? Не собственная ли неспокойная совесть рождает подобный бред? Но почему судией явился шурин Михаил? Зачем опять старые упреки и что он пытался так путано предсказать?

Вдруг остро и ясно возникло сознание: это больше не может продолжаться - терпение и неизвестность.

Он уже отстегнул полог, закрывающий вход в шатер, но тут же отпрянул назад: то, что он принял за гул лесного ветра, было невнятным гудом множества голосов, среди которых явственно различались только хозяйственные покрикивания бессонного Жирослава Михайловича. Юрий Всеволодович замер, прислушиваясь: неужели все-таки пришли новые полки на подмогу или это Дорож со своими вернулся?

Мечник за стеной шатра сказал:

-  Великий князь отдыхает. Утром допустим до него.

На что высокий злобный голос ответил:

-  Да пошел ты! - и ввалился тот, кого совсем не ждали, даже и речи о нем не вели с братом, храпевшим на все лады в дальнем углу шатра.

Вошел сын Святослава Дмитрий, малого роста и грубого вида младень. Юрйй Всеволодович не сразу и узнал его: оморщиневшего, с ввалившимися глазами и подвязанной щекой.

-  Зубы! - сказал он вместо приветствия и поклонился как-то боком.

-  Ты где пропадал-то, Митька? - грозно спросил Юрий Всеволодович, задрожав от радости.

-  Я ополчение привел, — поморщился племянник и, скинув шапку, сел. Концы платка торчали у него на поредевшей маковке.

-  Сколько?

-  Не считал, дрянь народ.

-  Что так? Зачем же вел?

-  Сами пристали. Угнетены очень. И без оружия. А батюшка тоже здесь? - всмотрелся Дмитрий в распростертое на лавке тело. - Когда приехал?

Святослав, будто услыхав, затих, потом дернулся, всхлипнул и пустил хриплую музыку еще пуще.